Влюбленные дьяволы.

Элли закрыла книгу, аккуратно положила её на подлокотник кресла и поднялась. В библиотеке уже сгущались сумерки — только несколько свечей ещё боролись с наступающей темнотой. Она бросила последний взгляд на высокие шкафы: те словно наблюдали за ней, храня в себе сотни тайн.

Пора, — мысленно сказала она себе и направилась к двери.

Путь до комнаты прошёл в тишине. Особняк будто вымер: ни шагов в коридорах, ни отдалённых голосов, ни скрипа половиц — только её собственные шаги эхом отдавались в пустоте. Элли невольно поежилась. Где все? Особенно странно было не видеть Элайджу — тот, кто так рьяно заявлял о своей заботе и ответственности за её безопасность, сегодня словно испарился.

Войдя в комнату, она подошла к зеркалу. Отражённая девушка выглядела уставшей: тени под глазами, слегка растрёпанные волосы — те самые локоны, что с такой заботой уложила Ребекка. Элли вздохнула и принялась приводить себя в порядок.

Она аккуратно поправила причёску, бережно расправляя каждый локон. Движения были плавными, почти медитативными. Затем достала косметичку — небольшую, кожаную, с потёртыми краями: память о прежней жизни. Лёгкими прикосновениями нанесла тональный крем, чуть подчеркнула скулы румянами, подвела глаза — не ярко, но достаточно, чтобы взгляд стал выразительнее. Губы покрыла полупрозрачным блеском.

Пока она красилась, мысли крутились вокруг Элайджи.

Странно… — размышляла Элли. — Он так уверенно говорил о защите, обещал, что со мной ничего не случится. А сегодня — ни слова, ни взгляда. Будто я для него больше не существую.

Закончив с макияжем, она отошла на шаг, оценивая результат. Перед ней стояла другая Элли — более уверенная, собранная, готовая к чему угодно. Последним штрихом стали туфли на высоком каблуке — изящные, светлые, с тонким ремешком на щиколотке.

Элли ещё раз взглянула в зеркало, глубоко вздохнула и вышла из комнаты.

Коридор встретил её абсолютной тишиной. Ни шороха, ни дыхания — будто особняк и впрямь опустел. Она медленно спустилась по лестнице, ступенька за ступенькой, прислушиваясь к стуку каблуков по дереву. И вдруг замерла.

На полу, у основания лестницы, темнело пятно. Элли наклонилась ближе — кровь. Свежая, ещё не успевшая загустеть.

Её сердце забилось чаще, но она заставила себя действовать. Шаг за шагом пошла по следу — капли вели вглубь особняка, в полутёмный холл. Воздух стал гуще, тяжелее, будто пропитался чем‑то первобытным.

За поворотом открылась картина, от которой кровь застыла в жилах.

Кол стоял, слегка склонившись над какой‑то девушкой. Его пальцы крепко держали её за затылок, не давая отстраниться. Губы прижаты к шее, к артерии — он пил, без спешки, без жалости, с каким‑то почти ленивым наслаждением. Девушка обмякла в его руках, глаза закатились, дыхание едва уловимо.

Девушка невольно сделала шаг назад, и паркет скрипнул. Кол поднял голову. Их взгляды встретились.

Но вместо смущения, стыда или хотя бы удивления — ничего. Его глаза, тёмные и глубокие, на мгновение задержались на ней, а затем он снова опустил голову к шее жертвы, продолжая пить. Будто её присутствие здесь — всего лишь незначительная деталь, не стоящая внимания.

Элли застыла, не в силах пошевелиться. В груди боролись два чувства: ужас от увиденного и странное, пугающее восхищение силой, что исходила от Кола. Он был опасен — смертельно опасен, — но в этой опасности было что‑то завораживающее, первобытное, от чего перехватывало дыхание.

Медленно, стараясь не шуметь, она отступила назад, затем ещё шаг — и уже собралась развернуться, чтобы бесшумно подняться обратно наверх.

В этот момент младший Майклсон резко отпустил девушку — та безвольно осела на пол, едва слышно застонав. Прежде чем Элли успела сделать следующий шаг, перед ней словно из ниоткуда возник Кол. Его глаза сверкали в полумраке, на губах играла хищная ухмылка.

— И куда это мы собрались? — его голос прозвучал низко и хрипло, обволакивая, сковывая.

Шатенка отпрянула, но отступать было некуда. Она ощутила его власть над собой — физическую, эмоциональную, какую‑то глубинную, от которой по спине пробежал холодок.

— Я… я просто… — начала она, но Кол перебил:

— Просто что? подглядывала? Любопытство — милая черта, но иногда оно может стоить жизни, дорогуша. — Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние. — Или ты думала, я не замечу? Не почувствую твой жа-а-адный взгляд на себе?

Его слова жалили, как пощёчины, но Элли не могла отвести глаз. В глубине его взгляда, за этой маской жестокости, она уловила что‑то другое — тень борьбы, почти отчаяние. Он не хотел быть таким. Не хотел пугать её, причинять боль — но что‑то внутри заставляло его держаться за эту роль, за этот образ безжалостного вампира.

— Ты не такой, — выдохнула она неожиданно даже для себя.

Кол замер. Улыбка на мгновение дрогнула, в глазах промелькнуло что‑то неуловимое — удивление? Боль? Но уже в следующий миг он рассмеялся — коротко, жёстко.

— А какой же я, Элизабет? — бесстыдно поинтересовался мужчина, смакуя каждое мгновение её замешательства.

Элизабет… Это имя прозвучало, словно забытая мелодия из далёкого детства — тихо, но оглушительно. Оно было её тайной, бережно хранимой частью прошлого, о которой знали лишь самые близкие: Марта, пара дальних родственников да, может, ещё пара человек, помнивших её отца. Для всех остальных она давно была Элли — коротко, просто, без лишнего пафоса.

Отец дал ей это имя с трепетом, будто вручал драгоценный дар. Он повторял, что «Элизабет» звучит как старинная баллада — благородно, мелодично, с отголосками веков. Произносил его шёпотом, когда укачивал её в детстве, — мягко, обволакивающе, словно укутывал невидимым плащом защиты. Громко и гордо — когда представлял друзьям: в этом звучании была его вера в то, что дочь вырастет достойной, сильной, непоколебимой. В каждом слоге — его любовь, в каждом звуке — надежда на светлое будущее.

Марта, узнав об измене мужа, действовала стремительно. Документы были переоформлены в считанные дни. Элизабет исчезла. Осталась Элли — проще, резче, будто лишённая прежней нежности. Новое имя стало щитом: оно прятало ту маленькую девочку, которая когда‑то верила, что её имя — это талисман.

И вот теперь это слово сорвалось с губ Кола — человека, который, казалось, не должен был знать ничего о её прошлом. Элли застыла, словно поражённая молнией. Её дыхание на миг перехватило, пальцы непроизвольно сжались, а в груди что‑то дрогнуло.

Откуда... Откуда он знает? — пронеслось в голове.

Она подняла глаза на Кола, пытаясь прочесть в его взгляде ответ: случайность? Намёк? Или он сделал то специально? Но его лицо оставалось непроницаемым — лишь лёгкая, почти издевательская улыбка кривила губы, будто он наслаждался каждой секундой её растерянности.

Внутри всё смешалось: удивление, страх, странное тепло от того, что кто‑то произнёс это имя — то самое, которое когда‑то дарило ей ощущение защищённости. Она вдруг почувствовала себя той маленькой девочкой, которую отец обнимал перед сном и шептал: «Элизабет, моя непослушная…»

— Эли-за-бет, — повторил он, растягивая слоги, и в его голосе вдруг зазвучали новые нотки — не насмешка, а что‑то вроде холодного любопытства. — Красивое имя. Древнее. Означает «почитающая Бога», верно? Интересно, как оно сочетается с тем миром, в котором ты теперь живёшь.

Внутри девушки всё перевернулось. Эти слова, произнесённые его равнодушным тоном, будто обнажили нерв, до которого никто не смел дотрагиваться. Перед глазами всплыли картины детства: отец, его тёплые руки, голос, шепчущий её имя — то самое, которое она спрятала глубоко внутри.

Слезы навернулись на глаза, дыхание сбилось. Она пыталась взять себя в руки, но эмоции прорвались наружу — истерика, судорожная, неудержимая.

— Прекрати! — выкрикнула она дрожащим голосом. — Прекрати говорить об этом! Не трогай! Не трогай то, что принадлежит только мне!

Не осознавая своих действий, она замахнулась и ударила его по щеке — слабо, почти беспомощно, но всё же ударила. В любой другой ситуации тот, кто посмел бы поднять руку на Кола Майклсона, уже давно гнил бы в земле, подпитывая червей. Но сейчас… сейчас всё было иначе.

Кол замер. На мгновение в его глазах вспыхнула ярость — настоящая, первобытная. Он сделал шаг вперёд, схватил Элли за запястье — грубо, резко, так, что она вздрогнула.

Под его глазами пробежали тёмно‑синие вены, клыки слегка удлинились, будто предупреждая: ещё одно движение — и последствия будут необратимы. Он наклонился ближе, почти касаясь её лица, и сквозь стиснутые зубы произнёс:

— Уходи.

Голос был низким, хриплым, едва сдерживаемым. В нём не было ни насмешки, ни игры — только холодная угроза.

Элли дёрнула рукой, высвобождаясь из его хватки. Пальцы онемели от силы его захвата, но она не обратила на это внимания. Слезы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки.

— Я… я ухожу, — прошептала она, едва слышно, почти беззвучно.

Развернувшись, она почти побежала прочь — вверх по лестнице, прочь от этого места, от Кола, от его обжигающего взгляда и от тех чувств, что разрывали её изнутри.

В голове билась одна мысль: «Мы должны пойти с Ребеккой в джазовый клуб…» Но какое теперь до этого дело? Настроение было безвозвратно испорчено, а внутри осталась только пустота — острая, болезненная, выжигающая всё на своём пути.

Она остановилась на втором этаже, прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. Руки дрожали, слёзы текли по щекам. Элли вытерла их тыльной стороной ладони, глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки.

Всё хорошо, — мысленно повторяла она. — Всё будет хорошо. Просто нужно успокоиться. Просто нужно…

Но слова не помогали. Внутри всё ещё бушевала буря — смесь страха, боли и какого‑то странного, неуместного сожаления. Она закрыла глаза, пытаясь собраться с силами. Впереди был долгий вечер, и ей нужно было решить: попытаться всё исправить или просто спрятаться от всего мира — хотя бы на несколько часов.