Влюбленные дьяволы.

Элли открыла глаза и на мгновение растерялась — она не сразу поняла, где находится. Просторная комната с высокими потолками, тяжёлые бархатные шторы глубокого бордового цвета, антикварная мебель с позолотой. В воздухе витал едва уловимый запах сандала и чего‑то ещё — прохладного, почти металлического, как морозный воздух перед грозой.

Рядом, в кресле у кровати, сидел Элайджа. Он выглядел безупречно, как всегда: тёмный костюм, идеально выглаженная рубашка, ни одной выбившейся пряди в причёске. Но в его глазах читалась неподдельная тревога — они были устремлены на Элли, пока он внимательно следил за её состоянием.

— Ты очнулась, — произнёс он тихо, чуть наклоняясь вперёд. Его голос звучал ровно, сдержанно, но в нём угадывалась искренняя забота. — Как ты себя чувствуешь?

Элли попыталась сесть, но тело отозвалось тупой болью, а голова закружилась. Она невольно схватилась за раненую руку — та была аккуратно перевязана чистой тканью.

— Что… где я? — прошептала она, оглядываясь по сторонам. — И что произошло?

Элайджа поднялся, подошёл к небольшому столику и налил воды в хрустальный стакан.

— Ты в безопасном месте, — он протянул ей стакан, помогая приподняться. — В одном из лучших отелей Нового Орлеана. После того, что случилось с твоей матерью, я решил, что здесь тебе будет спокойнее.

Элли сжала стакан дрожащими пальцами, сделала несколько глотков. Вода освежила, но не смогла унять внутреннюю дрожь. Воспоминания нахлынули волной: мать на полу, кровь, пугающая улыбка Кола, его слова о бессмертии…

— Моя мама… — голос Элли дрогнул. — Она правда стала... вампиром?

Элайджа сел обратно в кресло, сложил руки на коленях, словно обдумывая, как лучше ответить.

— Да, — сказал он наконец. — Мой брат сотворил ошибку, и это необратимо. Но есть шанс помочь ей адаптироваться.

— Адаптировать? — Элли горько усмехнулась. — Вы говорите так, будто это какая‑то болезнь, которую можно вылечить таблетками! Моя мама… она теперь монстр!

— Не монстр, — спокойно, но твёрдо поправил Элайджа. — Просто другое существо. С новыми потребностями, новыми инстинктами. Но её душа, её личность остались прежними.

Элли покачала головой, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Вы не понимаете. Всё изменилось. Моя жизнь… она больше не моя. Сначала я искала лекарство от бессмертия, а теперь сама оказалась в центре этого кошмара.

Элайджа помолчал, затем встал и подошёл к окну, слегка отдёрнул штору. За стеклом виднелся кусочек улицы — старинные фонари, спешащие прохожие, силуэты пальм на фоне закатного неба.

— Элли, — его голос стал мягче, но не потерял уверенности. — Позволь мне помочь. Я знаю, что ты напугана. За последние дни на тебя свалилось слишком много. Но я могу научить тебя разбираться в том, что происходит. Объяснить природу вампиров, их слабости и возможности. Показать, как защитить себя и свою мать.

Элли подняла на него глаза. В его взгляде не было ни капли угрозы — только спокойствие и готовность помочь. Но внутри неё всё ещё боролись страх и недоверие.

— Почему? — тихо спросила она. — Почему вы хотите мне помочь? Вы же вампир. Как и Кол.

Элайджа вернулся к кровати, сел на край, глядя ей прямо в глаза.

— Потому что я видел, как ты смотрела на свою мать, когда поняла, что она жива. В этом взгляде было столько любви и боли, что я не смог остаться в стороне. И потому что я отвечаю за своего брата. Я обещал себе, что буду сдерживать его, но в этот раз не успел.

Девушка резко вскочила, будто не она только что очнулась после потери сознания, и начала метаться по номеру отеля, сжимая и разжимая кулаки. Её взгляд то и дело возвращался к окну — туда, где за фасадами старинных зданий Нового Орлеана скрывался её дом.

— Я должна её увидеть, — в десятый раз повторила она, оборачиваясь к Элайдже. — Она же моя мама! Вдруг она помнит меня? Вдруг она всё ещё… она?

Элайджа уже стоял у окна, сложив руки за спиной. Его лицо, обычно бесстрастное, выражало глубокую задумчивость. Он долго молчал, взвешивая все «за» и «против», а затем медленно произнёс:

— Хорошо, Элли. Мы отправимся к твоему дому. Но ты должна выслушать меня очень внимательно.

Он сделал шаг вперёд, его взгляд стал пронзительным.

— Твоя мать теперь вампир. Совсем недавно обращённая. В этот период голод почти неконтролируем. Разум затуманен, инстинкты берут верх. Она может не узнать тебя. Может броситься на тебя. Ты понимаешь это?

Элли сглотнула, но кивнула.

— Да. Но я всё равно должна её увидеть.

— Я дам слово, — твёрдо сказал Элайджа, — что не позволю тебе пострадать. Если Марта проявит агрессию, я вмешаюсь немедленно. Но ты должна пообещать мне: никаких резких движений, никаких попыток обнять её сразу. Дай ей время осознать, кто перед ней.

— Обещаю, — прошептала Элли.

***

Дом встретил их непривычной тишиной. Элли замерла на пороге, вглядываясь в знакомые очертания гостиной. Всё было на своих местах — ни разбитой вазы, ни опрокинутого кресла, ни следов крови на полу. Марта всё прибрала.

— Мама? — тихо позвала Элли, делая осторожный шаг внутрь.

Из тени в дальнем углу комнаты выступила фигура. Марта стояла, слегка сгорбившись, её пальцы впивались в спинку кресла так, что дерево трещало. Лицо, когда‑то такое родное и тёплое, теперь было искажено мукой. Глаза горели неестественным блеском, а губы дрожали, обнажая клыки.

— Элли… — голос Марты прозвучал хрипло, прерывисто. — Моя Эл…

Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, но вдруг замерла, схватившись за голову.

— Уходи, — прошипела она сквозь зубы. — Уходи сейчас же!

— Мама, это я, — Элли сделала шаг навстречу, протягивая руку. — Я здесь, чтобы помочь…

Марта резко вскинула голову. Её глаза теперь светились красным, а лицо исказилось в зверином оскале. Она зарычала, делая рывок вперёд — но Элайджа мгновенно оказался между ними.

— Достаточно, Марта, — его голос прозвучал властно, почти гипнотически. — Опомнись. Это твоя дочь. Ты не причинишь ей вреда.

Вампирша замерла, тяжело дыша. Её тело содрогалось от борьбы между голодом и материнской любовью.

— Я… я не могу, — простонала она. — Голод… он пожирает меня изнутри. Я чувствую её кровь… она такая сладкая…

Элли, несмотря на предостережение, обошла Элайджу и встала прямо перед матерью. Её глаза были полны слёз, но голос звучал твёрдо:

— Посмотри на меня, мама. Это я, Элли. Твоя дочь. Ты меня помнишь? Ты любила меня, учила читать, пела мне на ночь…

Марта застонала, закрывая лицо руками.

— Помню… помню всё… но это не помогает. Голод сильнее. Он затмевает всё.

Элайджа осторожно положил руку на плечо Марты.

— Марта, послушай меня. Я знаю, каково это. После обращения голод кажется невыносимым. Но ты можешь научиться его контролировать. Сначала будет трудно, но с каждой ночью станет легче. Ты должна сосредоточиться на том, что действительно важно. На своей дочери.

Марта медленно опустила руки. Её глаза всё ещё светились красным, но в них появилась проблеск осознания. Она посмотрела на Элли — по‑настоящему посмотрела, как мать на своё дитя.

— Моя девочка, — прошептала она, и в этом голосе прозвучала вся её прежняя любовь. — Прости меня. Я не хотела…

Элли не выдержала и бросилась к ней, обнимая осторожно, боясь спугнуть этот момент просветления. Марта ответила на объятие, дрожа всем телом, но уже не пытаясь причинить вред.

— Всё будет хорошо, мама, — шептала Элли, гладя её по волосам. — Мы справимся. Вместе.

Элайджа отступил в сторону, наблюдая за этой сценой с едва заметной улыбкой. Он знал, что впереди их ждут тяжёлые дни — борьба с голодом, обучение контролю, принятие новой реальности. Но сейчас, в этот момент, он видел главное: любовь оказалась сильнее жажды крови. И это давало надежду.