Влюбленные дьяволы.

Эл закрыла дверь, повернула замок и прижалась к ней спиной. В груди всё ещё билась загнанная птица страха, дыхание вырывалось прерывистыми всхлипами. Она медленно сползла вниз, обхватила колени руками и замерла, вслушиваясь в тишину ночного дома — такую обманчиво спокойную после бури, бушевавшей в её душе.

Минуты текли, словно вязкий мёд, а она всё не могла прийти в себя. Перед глазами снова и снова вставала сцена у калитки: искажённое яростью лицо Кола, его угрожающий шёпот, глухой удар о невидимый барьер. Но ещё отчётливее она чувствовала то, что уловила через свой дар — глубокую, гложущую боль, спрятанную за агрессией, словно рана под лохмотьями.

«Он одинок, — подумала Эл. — И это делает его ещё опаснее».

Она глубоко вздохнула, заставила себя подняться и, пошатываясь, прошла в гостиную. Руки всё ещё дрожали, когда она зажгла лампу — пламя вспыхнуло, отбросив дрожащие тени на стены. Тёплый свет немного успокоил, но тревога не уходила, оседая где‑то под рёбрами тяжёлым камнем.

В этот момент из кухни донёсся резкий голос, будто лезвие, рассекающее тишину:
— Элли? Это ты?

Эл замерла. Она совсем забыла, что должна была вернуться ещё час назад. Дверь на кухню распахнулась с тихим скрипом, и на пороге появилась её мать, Марта. Высокая, сухопарая женщина с жёстким взглядом и плотно сжатыми губами — словно высеченная из камня статуя упрёка. В её позе не было ни капли тревоги за дочь: только раздражение и усталость от необходимости снова что‑то выяснять.

— Где ты была? — холодно спросила она. — Я уже думала вызывать полицию.

— Я… задержалась, — тихо ответила Эл, стараясь не встречаться с ней взглядом. Её голос прозвучал едва слышно, как шелест опавших листьев.

— Задержалась? — Марта сделала шаг вперёд, и в комнате будто стало меньше воздуха. — Ты хоть понимаешь, который час? Или ты решила, что мои нервы — резина? Что я должна сидеть и гадать, жива ли ты вообще?

— Прости, мам. Просто…

— «Просто» — это не объяснение! — перебила Марта, и её голос зазвенел металлом. — Ты ведёшь себя безответственно. Вечно где‑то пропадаешь, возвращаешься затемно. Будто я не мать тебе, а сторож у ворот.

Эл сжала пальцы, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она хотела рассказать о Коле, о том, что произошло, но знала: мать не поверит. Или, что ещё хуже, начнёт обвинять её саму — мол, сама виновата, не надо было связываться с «этими подозрительными типами».

— Я больше не буду так, — пробормотала она, опустив голову.

— Конечно, не будешь! — Марта скрестила руки на груди, и её поза говорила яснее слов: «Ты не имеешь права на ошибку». — С завтрашнего дня ты будешь приходить домой сразу после занятий. Никаких «задержалась», никаких «просто». Я ясно выражаюсь?

— Да, Марта, — прошептала Эл, разглядывая узор на ковре, будто в нём можно было найти спасение.

Марта прищурилась, изучая её лицо, словно пытаясь прочесть за бледностью и дрожащими ресницами какую‑то скрытую правду. В её взгляде не было заботы — только подозрение, будто дочь заведомо что‑то замышляет.

— Что с тобой? Ты выглядишь… странно. Опять эти твои «видения»? Опять фантазируешь?

— Нет, просто устала, — голос Эл дрогнул, как тонкая ветка под тяжестью снега.

— Устала? От чего? От того, что болтаешься неизвестно где? — Марта вздохнула с нарочитой усталостью, и этот вздох ранил сильнее слов. — Знаешь, я иногда думаю: может, ты просто не хочешь учиться? Может, тебе нравится быть неудачницей? Или ты нарочно меня изводишь?

— Нет, мама, я хочу учиться, — прошептала Эл. Её голос звучал так тихо, что, казалось, его уносил сквозняк. — Я стараюсь…

— Стараешься? — Марта горько рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли тепла, только издёвка. — Стараешься — это когда у тебя пятёрки, а не тройки по половине предметов. Стараешься — это когда ты не пропадаешь ночами, а готовишься к экзаменам. А ты… ты просто плывёшь по течению. И ждёшь, что всё само сложится. Как всегда.

Эл почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она сжала кулаки, пытаясь взять себя в руки, но слова матери, как всегда, лишили её голоса. Они опутывали, словно липкая паутина, не давая дышать, думать, говорить.

— У меня есть сложности с математикой, — тихо сказала она. — Но я хожу к репетитору…

— О, как благородно! — Марта подняла брови, и в её взгляде читалось лишь презрение. — Ходит к репетитору. А толку? Оценки не растут. Ты просто неспособна сосредоточиться. Вечно витаешь в облаках. Мечтательница. И кто будет расхлёбывать последствия? Я. Как всегда я.

— Я не… — попыталась возразить Эл.

— Молчи, — резко оборвала Марта. — Я лучше знаю. Ты слишком мягкая, слишком доверчивая. Тебя любой обманет. И вот результат — ты возвращаешься домой в полночь, вся дрожащая, с глазами, как у побитой собаки. Что, опять кто‑то воспользовался твоей наивностью? Или ты просто не можешь без драмы?

Слова падали, как камни, один за другим, разбивая что‑то хрупкое внутри. Эл молчала. Она хотела возразить, сказать, что не такая уж она слабая, что пытается быть сильной, что у неё есть свои мечты и цели. Но не могла. Голос застрял в горле, а в груди разливалась тупая, ноющая боль — не от злости, а от беспомощности. От понимания, что её не слышат. И не хотят слышать.

— Иди в свою комнату, — приказала Марта. — И чтобы завтра я видела расписание твоих занятий и отчёт о том, сколько часов ты готовишься. Я проверю. И не вздумай врать. Иначе… — она замолчала, не договорив, но угроза повисла в воздухе, тяжёлая и осязаемая.

— Хорошо, мама, — прошептала Эл едва слышно.

Она развернулась и медленно пошла наверх. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом. В комнате она села на кровать, обхватила себя руками и наконец дала волю слезам. Они катились по щекам, оставляя мокрые дорожки, и падали на юбку, расплываясь тёмными пятнами.

За окном шумел ветер, где‑то вдалеке лаяла собака. Эл вытерла слёзы и подошла к окну. В темноте мерцали огни города, и где‑то там, за этими огнями, были Элайджа и Кол — два мира, два выбора, две опасности.

Но сейчас она чувствовала себя ещё более одинокой, чем когда стояла перед Колом. Потому что там, у калитки, угроза была явной, осязаемой — её можно было увидеть, услышать, почувствовать кожей. А здесь, дома, она ранила незаметно — словами, интонацией, взглядом. И от этого было больнее всего: рана не кровоточила, но саднила без остановки, не давая забыть, что ты — недостаточно хороша. Что ты — обуза. Что ты существуешь лишь как источник проблем и поводов для раздражения.

Эл вытерла слёзы, достала блокнот и написала дрожащей рукой:
«Я хочу быть сильной. Я хочу научиться отвечать. Но пока… пока я просто хочу, чтобы меня поняли. Хотя бы кто‑нибудь»

***

Она захлопнула блокнот и отложила его в сторону. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими порывами ветра, бьющими в окно. Эл подошла к подоконнику, медленно отодвинула штору и выглянула наружу.

Ночь дышала холодом и тайной. Воздух был густым, почти осязаемым — таким, что казалось, его можно схватить рукой. Над улицей висел тусклый фонарь, его свет едва пробивался сквозь туман, окрашивая мир в бледно‑жёлтые тона. Фонарь подрагивал, отбрасывая неровные тени, которые словно пытались дотянуться до земли длинными пальцами.

Вдалеке раздался вой — низкий, протяжный, полный тоски. Эл вздрогнула, вцепилась пальцами в подоконник. Звук прокатился по округе, заставив сердце сжаться. Он не был похож на вой бродячей собаки — в нём чувствовалась древняя сила, что‑то первозданное и дикое.

Она вгляделась в темноту за окном. Вдоль улицы тянулась полоса деревьев — старых, корявых, с сухими ветвями, скребущими небо. Их силуэты казались зловещими, будто стражи на границе двух миров. И вдруг среди них что‑то блеснуло — белое, почти призрачное.

Эл прищурилась. Между стволами двигалась фигура — крупная, грациозная, с шерстью, отливающей серебром в свете луны, пробивающейся сквозь облака. Волчица. Белоснежная, с пронзительными глазами, сверкающими, как два холодных огонька.

Она остановилась, подняла морду к небу и снова завыла — на этот раз ближе, отчётливее. Звук пронзил ночь, отозвался эхом в душе Эл. В нём не было угрозы — лишь глубокая, вселенская печаль, будто сама природа оплакивала что‑то утраченное.

Волчица повернула голову и посмотрела прямо на окно Эл. Их взгляды встретились — и в этот миг между ними протянулась невидимая нить. Эл почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло, откликнулось на этот взгляд. В глазах зверя не было дикости — только мудрость, древняя, как сам лес, и одиночество, такое знакомое, такое родное.

Шелест. Сухая ветка хрустнула под лапой, и волчица сделала шаг вперёд, выходя из тени деревьев. На мгновение её силуэт замер, затем она осторожно двинулась вдоль забора, прихрамывая на левую переднюю лапу. Эл заметила это не сразу — только когда животное оказалось чуть ближе, в полосе света от фонаря.

Рана. Глубокая, ещё свежая, с запекшейся кровью на белоснежной шерсти. Волчица жалобно заскулила, неосознанно показывая повреждение, и тут же замерла, будто испугавшись собственной слабости. Она подняла глаза на Эл — и в этом взгляде читалась не только боль, но и какая‑то отчаянная надежда.

Эл прижалась лбом к холодному стеклу. Почему именно сейчас? Почему здесь? Она жила недалеко от леса, но никогда прежде не видела диких животных так близко к дому. И уж точно не белоснежных волчиц — таких, будто сошедших со страниц древних легенд. А эта ещё и ранена… и, кажется, беременна — живот чуть заметно округлился, хотя в темноте было трудно разобрать наверняка.

Ветер усилился, зашелестел листьями, застучал ставней. Волчица слегка наклонила голову, будто подавая знак. В этот момент Эл ощутила странное чувство — не страх, а странное, почти забытое ощущение связи. Будто она не одна. Будто где‑то в глубине души она всегда знала, что такие существа существуют, что мир шире, чем её комната, шире, чем упрёки матери, шире, чем боль и одиночество.

Эл отпрянула от окна, дыхание участилось. Руки всё ещё дрожали, но теперь не от боли — от какого‑то нового, незнакомого чувства. В груди что‑то оживало, будто искра, раздуваемая ветром. Она снова посмотрела в темноту, туда, где только что стояла волчица, и прошептала — сначала едва слышно, потом чуть громче, словно зверь мог её услышать:

— Постой… — голос Элли дрогнул, но в нём появилась непривычная теплота. — Пожалуйста, не уходи так сразу. Я… я вижу, что тебе больно.

Она прижала ладонь к стеклу, будто это могло сократить расстояние между ними.

— Ты не должна быть здесь.. — тихо продолжила Эл, и в её глазах заблестели новые слёзы, но уже не от обиды, а от внезапного прилива сострадания. — Люди жестоки, но.. Я чувствую.. Ты сильна, и пришла сюда не случайно.

Эл сделала шаг ближе к окну, словно хотела выйти наружу, подойти к животному, успокоить его.

— Если бы я могла, я бы помогла, — её голос стал совсем тихим, но наполнился искренней заботой. — Я бы перевязала твою лапу, дала бы тебе еды, укрыла бы, чтобы ты согрелась. Ты не должна страдать в одиночестве. Никто не должен.

Она помолчала, глядя туда, где последний раз видела силуэт волчицы. В груди разливалась странная, тёплая уверенность — будто она говорила не только с животным, но и с частью себя: с той частью, которую так долго подавляли упрёки матери, с той, что умела чувствовать, сопереживать, верить в добро.

Тишина. Только ветер, фонарь, качающийся на ветру, и звёзды, мерцающие высоко над головой. Эл глубоко вздохнула, выпрямилась. Впервые за долгое время она почувствовала не просто надежду — а уверенность. Мир был больше, чем она думала. И, может быть, в нём найдётся место и для неё — такой, какая она есть.

Она отошла от окна, взяла блокнот, открыла чистую страницу и написала:
«Сегодня я увидела чудо. И оно напомнило мне, что я не одна.»