Ионы серебра
Употребление никотина и психотропных веществ отрицательно сказывается на вашем здоровье. Также, в главе упомянута жестокость.
Автор использует это в истории лишь для передачи нужной атмосферы. чмок
:*
20:30
Мир вокруг нас медленно возвращался в свои границы: серое небо над детской площадкой, скрип гравия под ногами и этот дурацкий, пронизывающий до костей ветер, который будто пытался выветрить из меня ощущение его губ. Но ничего не получалось. Горький привкус металла и дешевых сигарет всё ещё горел на языке, напоминая о том, что только что произошло.
Мы стояли слишком близко. Настолько, что я слышала его рваное, тяжёлое дыхание. Ваня медленно отстранился, и я сразу почувствовала, как холодный воздух ударил в лицо, заполняя пространство между нами.
Я не знала, что теперь делать. Смотреть на него? Отвернуться? Сделать вид, что ничего не было?
Сердце колотилось где-то в горле, а мысли разбегались, как тараканы от света. Мы только что целовались. По-настоящему. И я понятия не имела, что это значит — для него, для меня, для всего, что будет дальше.
Он выглядел... плохо, мягко говоря. Рассеченная бровь, опухшая губа, мелкие ссадины на подбородке. Мой взгляд бегло цеплялся за каждую мелочь.
— Чё уставилась? — хрипло бросил он, пытаясь пригладить всклокоченные волосы. — У меня на лбу чё-то написано?
Он снова включил того самого «Кислова». Колючего, злого придурка, который не подпускает к себе никого, даже друзей. Но его руки всё ещё подрагивали, и он никак не мог попасть ими в карманы куртки, чтобы достать зажигалку и пачку вонючих сигарет.
— Ты весь побитый, Вань, — тихо сказала я, в наглую осматривая его лицо. Мой голос предательски дрогнул. — Мама дома увидит — убьет.
— Не впервой, — огрызнулся он, наконец чиркнув зажигалкой. Огонек на секунду выхватил из темноты его лицо, и я едва не вскрикнула, испугавшись. Мда... Боря приложил его знатно. — Поболит и перестанет. Пошли отсюда, пока менты не нагрянули. Ты тут так орала, наверняка кто-то из окон слышал.
Я не двинулась с места. Просто смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от какой-то глухой, тягучей нежности, перемешанной с лёгкой яростью на всю эту ситуацию. Как он может быть таким спокойным?
— Ну уж нет. — Я схватила его подбородок, поворачивая его лицо в стороны, чтобы рассмотреть лучше. И не зря. Под левым ухом - синяк, а под правым - засохшая царапина. — Мы никуда не пойдем, пока не приведем тебя в порядок.
Ваня замер, выпустив густую струю дыма. Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему сдаться ментам с поличным.
— Маш, не начинай...
— В аптеку, Кислов! — Я перебила парня и перехватила его ладонь, игнорируя то, как он дёрнулся. Его пальцы были ледяными и перепачканными в пыли. — Надо успеть, пока не закрылись. И спорить не смей, а то я сама расскажу твоей маме, что вы там на стадионе устроили!
Он закатил глаза, но руку не убрал.
— И кто из нас теперь «тупой манипулятор»? — буркнул Кислов.
Он на ходу выбросил сигарету и притоптал окурок подошвой кроссовка.
Я невольно улыбнулась. Даже сейчас, когда всё рушилось, он оставался собой. Мы шли по темной улице, притираясь плечами.
***
Неоновая вывеска аптеки «Апрель» располагалась прямо там, где я помнила, за углом. Я отпустила Ванину руку и зашла первая. Противный аптечный свет на долю секунды ослепил глаза. Кислов нехотя плелся рядом, громко шаркая ногами.
— Добрый вечер, — вежливо поприветствовала нас девушка-фармацевт, — Подсказать вам что-нибудь?
— Здра-астье, — съязвил Кислов, за что сразу почувствовал мягкий удар моего локтя под ребром.
— Нам перекись, ватные диски, пластыри и... — Я еще раз мельком глянула на его лицо. — И что-нибудь от синяков. Быстро действующее.
Фармацевт — молоденькая девушка, явно заскучавшая в ночую смену — перевела свой взгляд с меня на Ваню. Медленно подняла свои аккуратно накрашенные брови. — Подрались? — Спросила она, уходя в глубь рядов за мазью.
Он усмехнулся. Ещё бы, какой ещё вопрос мы ожидали, когда пришли сюда в таком виде? Он — весь в какой-то пыли, с разбитыми костяшками пальцев и рассеченной бровью, и я — зарёванная, с потрепанными волосами и поплывшим макияжем. От Кислова ещё и сигаретами несло за километр. Сказка.
— Упали, — отрезал Ваня, прислонившись плечом к стеклянной витрине с какими-то дорогущими лекарствами. — На этот раз без пистолетов обошлось. — Он снова ухмыльнулся, услышав мой недовольный шик и взял в руки какие-то аскорбинки с кассы.
— Шутник, — резко улыбнулась я, обращаясь к девушке и забирая у него детские витаминки. — Язвить обязательно? — прошипела я уже парню, все еще с натянутой улыбкой.
— А чё она лезет? — тихо буркнул тот, — Мы чё, на допросе?
Девушка вернулась к кассе, выкладывая перед нами нехитрый набор: бутылочку перекиси, упаковку дисков, пачку детских пластырей и тюбик «Спасателя». — Извините, других нет, раскупили. — Сказала она, указывая на упаковку лейкопластырей «Fun kids», — Они хоть и детские, но бактерицидные, гипоаллергенные. С ионами серебра.
Ваня показушно убрал руки в карманы.
— Всё в порядке, — Ответила я и стала складывать все в маленький пакет.
Ионы серебра. Я где-то слышала, что серебро убивает бактерии. Очищает. Обеззараживает. Какая ирония. Я стою в аптеке с человеком, который, фактически, соучастник убийства, и покупаю ему пластыри, которые должны «обеззараживать». Как будто серебро способно вылечить не только ссадины, но и то, что у него внутри.
— С вас четыреста двадцать рублей, — сухо отчеканила она, нажимая что-то на маленьком кассовом экране.
Я полезла в карманы бомбера, нащупывая смятые купюры, которые остались после дневного похода в продуктовый. Пока я отсчитывала мелочь, Кислов вдруг придвинулся ближе и кинул в кассовую монетницу пятьсот рублей. — Сдачи не надо. — Гордо сказал он и забрал у меня пакет.
***
Мы вышли на улицу. Резкий порыв осеннего ветра ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Неоновая вывеска погасла. Похоже, мы были последними покупателями.
Дойдя до каких-то ржавых, почти разваливающихся качелей, которые стояли в тени облезлых цветов — акаций, кажется — я практически силой усадила его на холодное железное сиденье, цепи которого жалобно и протяжно скрипнули под его весом. Я встала прямо перед ним, оказавшись зажатой между его разведённых колен. Кислов не сопротивлялся, лишь глухо рыкнул.
— Давай сюда, — Я взяла из его рук несчастный пакет и достала оттуда ватки и перекись, — Сиди смирно, будет щипать. — Предупредила я.
Он откинулся чуть назад, держась руками за цепи качелей и прикрывая глаза. Я наклонилась ниже. В тусклом свете фонаря его лицо казалось бы буквально каменным, будто он какая-то статуя, если бы не эта дергающаяся жилка на шее.
Как только пропитанный пероксидом ватный диск коснулся его разбитой брови, Ваня резко дернулся, его рука сорвалась с цепи и мёртвой хваткой вцепилась в моё запястье.
— Ты что, кислоту какую-то купила? — Он отвёл голову в сторону, сильно щурясь.
— Кислоту, ага, — фыркнула я, не давая ему отстраниться и настойчиво возвращая его лицо в прежнее положение. — Чтобы ты в следующий раз поменьше кулаками махал. Ну не дё-ё-ёргайся! Я даже не начала ещё.
Белая пена шипела на его коже, смешиваясь с запёкшейся кровью. Парень сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, но руку мою не отпустил. Наоборот, так и держался длинными пальцами за тонкое запястье, только касание стало чуть мягче.
— Он первый полез, ты просто не видела, — Его дыхание обожгло мне пальцы, когда я приложила уже другую ватку к его опухшей губе. — Стоял выл про свою справедливость... Аж тошно смотреть.
— Видела я всё, — быстро выпалила я, — Я за столбом стояла. — Не знаю, почему я решила вдруг признаться, но это казалось правильным.
— Ааа, вот ты какая, Миронова! — Он улыбнулся, но тут же сжал моё запястье сильнее от подступающей ноющей боли в мелких трещинках.
Я сразу подула на рану, — Кислов, ну перестань! Себе же хуже делаешь! — Протараторила я, снова прикладывая диск к его губе.
Он замолчал, внимательно наблюдая за моими действиями. Я старалась не смотреть в его глаза, но его взгляд все равно снова и снова встречался с моим. Тяжёлый, изучающий, совсем не такой как раньше.
— Ну и как? — Он снова ослабил хватку на моей руке.
— Что?
— Ну, зрелище? Ты же всё видела.
— Да лучше бы не видела! — Я сильнее надавила на царапины у подбородка.
Кислов зашипел, дернув головой, но из моей хватки не выбрался.
— Блять, больно вообще-то, Маша! Ты меня лечишь или добиваешь? — громко бросил он, но уголки губ слегка поднялись.
— Да успокойся, нежный какой! Голову поверни! — Я силой задрала его подбородок.
— Да всё, всё! — Он подчинился и, наконец, отпустил мою руку. Я даже немного расстроилась, почему-то...
Мимо нас проходили люди, некоторые засматривались и даже шептались между собой. Каждый раз мы с Ваней переглядывались и неловко улыбались. Не всякий человек в пол-десятого ночи увидит на старых качелях двух подростков в школьной форме, ещё и подбитых, как после стрелки с бандитами из криминальных девяностых.
***
— Вроде всё обработала... — Прошептала я, опять вертя его голову в разные стороны, проверяя проделанную мной работу, — Так, сиди ровно, сейчас самое весёлое будет.
Я достала из пакета ту самую упаковку детских пластырей.
— Ну н-е-ет! — Он жалобно заныл, закрывая глаза.
— Ну да-а-а, Ваня! — Я максимально серьёзно вскрыла защитную пленку лейкопластырей, доставая из пачки четыре штуки с разными мультяшными зверятами. — Они с ионами серебра, между прочим! — Протараторила я, стараясь хотя-бы не улыбаться от подступающей волны истерического смеха из-за происходящего абсурда.
Спустя пять минут на его лице красовались: осьминог, заяц с огромной морковью, какие-то маленькие лягушки и две влюблённые совы.
— Готово! Мазью сам дома помажешь где надо. — Сказала я, складывая аптечные средства обратно в полиэтиленовый пакет, — И не дай бог завтра утром пластырей не будет, Кислов! В школе поймаю и сама силой наклею! — Я снова натянула искреннюю улыбку.
— Я, что, по-твоему, из детского сада сбежал? — Он достал свой телефон, открыл фронтальную камеру и пару секунд просто молча созерцал своё отражение.
Я замерла, ожидая, что он сейчас сорвёт всё это художество и, в привычной манере, пошлёт меня куда подальше.
Но он лишь слабо улыбнулся и осторожно коснулся пластыря на губе.
— Лягушки - это, типа, намёк, что я в принца превращусь, если ты меня ещё раз поцелуешь? — Он поднял на меня взгляд.
Я ошарашено уставилась на него в ответ.
— Чего-о-о?! — Протянула я, пряча лицо в ладони, — С ума сошёл?!
Он перехватил мои руки, снова приковывая мой взгляд к своему.
— Похоже, что я шучу? — Его пальцы, всё ещё холодные, сжимали мои запястья крепко, но как-то по-особенному нежно.
Я была в ступоре.
— Чё молчишь? — Он поднял бровь, — На площадке ты посмелее была.
Моё лицо залилось краской по самые уши. Я чувствовала себя пыхтящим паровозом, у которого скоро гудок треснет от смущения и неловкости, а из ушей и носа повалит горячий белый пар. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, будто оно вот-вот проломит грудную клетку. Запах перекиси и дешёвого табака кружил голову похлеще самого крепкого алкоголя.
Мне хотелось отшутиться, вкинуть что-то типа — «Похоже, Боря тебе все мозги выбил» — Но вслух я, конечно, ничего не сказала. Потому что, если бы я открыла рот — оттуда, наверняка, вылетел бы не мой голос, а жалобный мышиный писк.
Кислов всё еще держал мои запястья. Я стояла над ним, как ужаленная. Не двигалась. Только смотрела в его блестящие карие омуты, которые, между прочим, пытались снова засосать меня в свою воронку.
— Ну? — Его голос стал тише. Осторожнее. Он слегка улыбнулся. — Долго будешь в медсестру играть?
— Вань... — Из моего рта прозвучал отчаянный выдох, звучащий как поднятие белого флажка.
Он вдруг отпустил мои руки и резко обхватил моё лицо, притягивая его вниз.
Я зажмурилась.
Через секунду на моём лбу оказались его тёплые до ужаса губы. Он оставил между сбившимися прядями быстрый поцелуй.
Я боялась дышать, боялась открыть глаза. Казалось, если сейчас хотя-бы вздохнуть, то всё исчезнет — качели перестанут скрипеть, погаснут все фонари, он растворится.. И вообще, окажется, что весь сегодняшний вечер был лишь моим глупым сном!
— Ты теперь тоже лягушка. — Его голос прозвучал так сладко, что мне резко захотелось его обнять.
Не обняла.
В ушах звенело, отдавая в мозг и превращаясь в пульсирующую головную боль. Он будто промурчал эту фразу, как настоящий кот.
— Лягушка? — Спросила я, осторожно открывая глаза.
— Ну... — Он усмехнулся. Вот козёл! Почему он снова такой спокойный? — Если принцесса отказывается расколдовывать принца — принц заколдовывает её. Всё просто.
Это казалось абсурдом. Ваня — весь побитый, похожий на несчастного бандита-подростка, с этими дурацкими, смешными пластырями — шутит про лягушек? Ещё и после этого смущающего касания губами.
Я не знала, что сказать. Язык прилип к нёбу, предавая мою возможность сказать что-нибудь колкое в ответ.
— Лягушка.. — Вдруг повторила я эхом, тут же понимая, как глупо это прозвучало.
— Мгм, — он кивнул и его пальцы медленно провели по моим щекам. Затем опять опустились к цепям качели. — Но тебе идёт. Зелёный, наверное, твой цвет.
— Ты несёшь какую-то хрень, Кислов. — Мой голос наконец обрёл почву и я чуть-чуть отдалилась от него.
— Снова по фамилии... — Он закатил глаза, но улыбка не сходила с его разбитых губ. — Я тебя только лягушкой обозвал, а ты весь вечер «Кислов, да Кислов». Мы так далеко не уедем, Миронова.
— Серьёзно? — Нахмурилась я.
— Шучу, я же шутник. Сама говорила. — Он завел руки за голову.
Меня резко стала раздражать его дерзость. Его мальчишеская, глупая улыбка. Хотелось отвесить ему пару ласковых, послать куда подальше. Но я не стала, потому что в глубине души я понимала, что я такая же. Точь в точь. На всё серьезное легче найти какую-нибудь шутку. Какую-нибудь обидную колкость. Лишь бы не нести на своих плечах груз ответственности.
— Вот и шути на здоровье, раз шутник. — Промямлила я, отводя взгляд ко второй качеле.
— Хватит так беситься, — Выпалил он, — Сама пришла, сама отлупила, сама полечила, сама обиделась, — Он снова взялся за ржавые цепи. — Не строй из себя обиженную принцессу.
Я усмехнулась, но ничего не ответила. Просто смотрела куда-то в сторону. В этот момент соседняя качель казалась намного интереснее и безопаснее чем его наглая физиономия. Тишина затягивалась, становясь невыносимо громкой. Я слышала, как он постукивает пальцами по железной цепи — нервно, нетерпеливо, и этот звук меня до невозможности раздражал.
Затем парень вздохнул, шумно и тяжело, будто только что таскал мешки с бетоном на девятый этаж.
— Маш, — Позвал он тише. — Может на меня посмотришь хотя бы?
Я не посмотрела.
— Миронова. — Сказал он, уже настойчивее. Я упрямо сжала губы.
— Чего ты добиваешься, Кислов?! — Вдруг взорвалась я, наконец переводя свои синие глаза на него. — Просто прямо скажи, для чего ты всё это делаешь?!
— Делаю что? — Удивительно спокойным тоном спросил он.
— Это! — Я нахмурила брови, — Ты меня минут пять назад в лоб поцеловал! — Сорвалось с моих губ. Сердце бешено билось, но я не отступала.
— А ты хотела, чтобы в губы? — спросил он, но без ехидства. Скорее устало.
— Кислов!
Он лишь усмехнулся и медленно поднялся с качели, выпрямляясь во весь рост. Теперь не я смотрела на него сверху-вниз, а он на меня.
— А ты сама чего добиваешься, Миронова?
Голос прозвучал так, словно он был рысью, которая наконец нашла чем пообедать. Будто я его добыча.
— Пришла, поплакала, полечила.. — Его лицо опять было слишком близко к моему, — И сама же меня в ответ поцеловала, между прочим, — Уголок его губ поднялся вверх, — Я свой выбор сделал, — Сказал он тихо и посмотрел на свои убитые белые найки. —А ты?
Я громко вдохнула и сложила руки на груди.
— Какой ещё выб.. —
— Ты на двух стульях сидишь, не заметила? — Он нагло перебил меня, снова улыбаясь, — На два фронта играешь. То «Кислов, отстань», то пластыри дурацкие мне клеишь, — Он демонстративно указал на тот самый пластырь с зеленой лягушкой. — Кто кому тут голову морочит?
Я вдруг поймала себя на мысли, что он прав. Я действительно «играю на два фронта». И правда, чего я вообще от него хочу? Чего добиваюсь? Мне бы хотелось, чтобы всё вернулось на круги своя — чтобы я не волновалась о словах, которые хочу ему сказать, чтобы мы снова просто сидели на «базе» и смеялись со всякой ерунды, чтобы пели на гитаре в один голос. Чтобы всё было беззаботно. Безопасно. Без невыносимо тяжелого груза ответственности на наших плечах. Но это невозможно. К сожалению.
— Что ты хочешь услышать? — Поинтересовалась я, задумчиво опустив глаза.
— Правду, — отрезал он, — Простую правду, блять! Ты меня боишься? Ненавидишь? Любишь? Что?
Я ошарашено посмотрела на него. Он выглядел беззащитно, как тот самый маленький мальчик с бабушкиного двора. Я знала, что он боялся услышать ответ, но всё равно стоял на своём, всё равно хотел знать эту злосчастную правду. Он жаждал, чтобы я сказала ему всё, что думаю.
— А что, если я скажу «да», м? — я резко вскинула голову. Он не дрогнул, только бровь чуть дёрнулась. — Что дальше, Кислов?
Он молчал. Просто медленно рассматривал моё лицо, как хищник перед прыжком.
— Мы будем гулять за ручку? — я нервно усмехнулась, отводя глаза в сторону. — Целоваться за школой, как ни в чём не бывало?
Ваня шумно выдохнул через нос, но не перебивал.
— А по вечерам ты будешь уходить со своими друзьями... — мой голос дрогнул, и я сглотнула ком в горле, — ...трупы в море топить?
Я снова посмотрела на него. Его челюсти были сжаты так, что желваки ходили ходуном.
— Я стану для всех той самой девочкой, связанной с «чёрной весной», которая будет передачки вам всем в СИЗО таскать? — выплюнула я, чувствуя, как глаза снова начинает щипать.
Ваня молчал. Секунду. Две. Пять. Его челюсти сжались так, что желваки заходили ходуном под кожей. Его руки с побитыми костяшками резко сжались в кулаки. И вдруг я пожалела, что снова наговорила ему какой-то ерунды. Что позволила мозгу включиться и быть для меня рациональной опорой.
Он отвернулся от меня, и вдруг сорвался с места и со всей дури пнул ствол акации, под которой мы стояли.
Глухой удар. Первый. Второй. Третий. Он пинал это несчастное дерево так, что с него сыпались сухие стручки, забарабанив по ржавому железу качелей.
— Блять! — рыкнул он, хватая себя за волосы. — Ты думаешь, я этого хочу?! Думаешь, мне нравится, что ты теперь в этом дерьме по уши?!
Я вздрогнула, но не отступила.
— Я тебя не виню, Вань...
— А надо бы! — он резко обернулся. Его глаза горели. — Я сам себя виню! Каждый грёбаный день! — Он снова пнул дерево, на этот раз слабее. — Я не хотел, чтобы ты... Чтобы ты знала. Чтобы ты смотрела на меня вот так.
— Как «вот так»? — тихо спросила я.
Он замер, упёрся лбом в шершавый ствол акации и глухо выдохнул:
— Как на чудовище, Маш. Как на ёбаное чудовище.
Я оцепенела. — «Чудовище? Он правда так себя видит?»
Он сказал это так, будто давно привык к этому слову. Будто уже сжился с ним. И от этой мысли мне стало так тошно, что я забыла о собственном страхе. Был только он — сгорбленный, сжатый в комок злости и боли, уткнувшийся в ни в чём не виноватую акацию.
Я медленно подошла и встала рядом, прислонившись плечом к тому же дереву. Мы не смотрели друг на друга — просто стояли, разделяя эту тишину на двоих.
— Ты не чудовище, Вань, — сказала я, глядя куда-то в темноту. — Ты просто... запутался. Как и я.
Он фыркнул, но ничего не ответил, но его пальцы, сжимавшие кору, медленно разжались. Тишина между нами стала густой, почти осязаемой. Я слышала его дыхание — всё ещё рваное и злое.
Я смотрела на его спину, на его вьющиеся тёмные волосы, сползавшие к ушам, и вдруг поняла одна простую вещь. Я не хочу, чтобы он менялся. Не хочу, чтобы он становился «хорошим мальчиком». Я хочу, чтобы он перестал врать. Мне. Себе. Всем.
— Вань, — позвала я тихо.
Он не обернулся. Только слегка напряг плечи.
— Я не буду тебе ничего запрещать, — слова выходили медленно, я будто пробовала их на вкус. — Я не твоя мама, не следак и не судья.
Он хмыкнул, всё еще прижимаясь лбом в шершавую кору.
— Я просто... — Я запнулась, подбирая правильные слова. — Я не хочу быть дурой, которой ты врёшь, чтобы «уберечь». Понимаешь?
Ваня медленно повернул голову, не отрываясь от дерева. Один глаз смотрел на меня изучающе и настороженно.
— Не понимаю, — буркнул он.
Я глубоко вдохнула и выпалила на одном дыхании, пока внезапно зародившаяся во мне смелость не закончилась:
— Я знаю про клуб. Я знаю, что вы уже убили. И я не убежала. Я здесь. С тобой. — Мой голос дрогнул, но я заставила себя продолжать, глядя прямо на него. — Но если ты ещё хоть раз мне соврёшь... Если ты ещё раз решишь «уберечь» меня молчанием, как сегодня, в школе... Я правда уйду, Вань. Не потому что испугаюсь. А потому что ты сам мне не доверяешь.
Он отлепился от акации и выпрямился. Теперь он смотрел на меня в упор. Тяжело. Не моргая.
— Ты хочешь, чтобы я тебе всё рассказывал? — его голос прозвучал хрипло, с какой-то недоверчивой усмешкой. — Про Гендоса, про стволы, про клуб?
Я сглотнула. Внутри всё похолодело от осознания, на что я подписываюсь. Но отступать было поздно. — «Слово — не воробей, как говорится...»
— Хочу знать, когда ты идёшь на дуэль, — отчеканила я. — Хочу знать, кто и зачем. Я не буду стоять со свистком и секундомером, Кислов. Но я хочу знать, что сегодня ты можешь не вернуться.
Он молчал долго. Очень долго. Казалось, что словом «тишина» можно, в принципе, описать весь сегодняшний вечер. Его челюсти снова сжались, а пальцы затеребили край пластыря на губе. Я уже решила, что он пошлёт меня куда подальше и уйдёт в ночь, хлопнув дверью своей дурацкой гордости.
Но он вдруг шагнул ко мне. Ближе. Наклонился так, что его лоб почти коснулся моего.
— Ты сумасшедшая, Миронова, — выдохнул он мне прямо в лицо. — Знаешь об этом?
— Знаю, — прошептала я.
— Врать больше не буду, — сказал он тихо и как-то обречённо. — Но если тебя потом загребут как соучастницу — твои проблемы. Я тебя предупреждал.
Я нервно усмехнулась, чувствуя, как глаза снова начинает щипать, но уже не от боли, а от облегчения.
— Договорились.
Он покачал головой, будто сам не верил в происходящее, а потом резко развернулся и зашагал по тропинке прочь от качелей.
— Ты куда? — растерянно крикнула я ему в спину.
Он обернулся через плечо и посмотрел на меня, как на дуру.
— До дома тебя провожать, лягушка. Или ты планировала тут ночевать, под акацией?
Я улыбнулась, сама не зная чему, и быстро зашагала следом.
***
Мы шли молча, Ваня шагал чуть впереди, сунув руки в карманы и глядя под ноги, а я плелась следом, разглядывая его спину, обтянутую тканью черной куртки. Я перебирала ноги, кутаясь в воротник бомбера и пытаясь унять дрожь в коленках после всего, что только что между нами произошло. Договор. Сумасшедший, отчаянный договор, который либо свяжет нас намертво, либо утопит обоих.
Тут в кармане завибрировал телефон. Я вздрогнула от неожиданности и достала мобильник.
На экране высветилось: «Мама❤️🩹»
Я замерла. Палец завис над зелёной кнопкой. Раньше я бы сбросила. Или соврала, что гуляю с Ритой. Но не сегодня.
— Ты чего застыла? — Ваня обернулся, заметив, что я прекратила шагать.
— Мама, — одними губами произнесла я и провела пальцем по экрану, принимая вызов.
— Алло, мам.
— Маш, ты где? — Её голос звучал не строго, скорее устало-обеспокоенно. — Я пришла, а тебя нет.
Я посмотрела на Ваню. Он стоял в паре шагов, делая вид, что разглядывает витрину ларька с газетами, но я видела, как напряглась его спина. Слышит. Конечно, слышит.
— Я... я гуляю. — Я запнулась. Вдох. Выдох. — С Кисловым. Ой, то есть, с Ваней.
В трубке повисла короткая пауза. Кислов медленно повернул голову и уставился на меня. Его бровь — та, что не заклеена пластырем — поползла вверх.
— С Ваней? — переспросила мама. Я приготовилась к допросу, но вместо этого услышала: — Ну хорошо. Ему привет передавай.
Я выдохнула, чувствуя, как отпускает где-то в груди.
— Только... — мама замялась, и я снова напряглась. — Только долго не обнимайтесь, ладно? А то пол-одиннадцатого уже, домой пора.
Мои щёки вспыхнули. Я готова была провалиться сквозь асфальт. Ваня, резко отвернулся, но я успела заметить его покрасневшие уши.
— Мам! — пискнула я возмущённо. — Хорошо, пока!
Я быстро сбросила вызов и сунула телефон в карман, мечтая, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком.
— «Долго не обнимайтесь», — передразнил Ваня маминым голосом, растягивая слова. — Слышь, Миронова, меня твоя мама, кажется, за своего приняла. Может, мне тоже начать её мамой называть?
— Кислов, заткнись, — буркнула я, пихая его в плечо и быстро шагая вперёд, чтобы спрятать пылающее лицо.
Он хмыкнул и легко догнал меня, снова пристраиваясь рядом. Его рука на секунду коснулась моей — будто случайно. Или нет.
—————————————————————
🐸🐸🐸🩹
такая вот глава, пипец какая большая я чуть с ума не сошла ее редачить 🫡🫡 а вы живы...
тт - maqiexx
тгк - maqiexx (макиес)