Чудовище
Употребление никотина и психотропных веществ отрицательно сказывается на вашем здоровье. Также, в главе упомянута жестокость.
Автор использует это в истории лишь для передачи нужной атмосферы. чмок
:*
(много мата!!)
***
~~~ от лица кисы ~~~
— Договорились.
Слова вылетели сами, язык сработал быстрее мозга. Хотя какой там, нахуй, мозг, когда передо мной стоит она. Зарёванная, с красными глазами, едва отошедшая от своей очередной истерики. В этом дурацком бомбере. Пару часов назад лупившая меня, как тряпичную куклу. Её глазища — синие и до жути бесстрашные — впились в мои.
Блять.
Я резко развернулся и зашагал прочь от этих скрипучих качелей. Лишь бы не видеть её лица. Лишь бы не смотреть в её глаза. Лишь бы не передумать, не схватить её за плечи и начать трясти, выбивая из маленькой дурной головы всю эту ересь — договор, дуэльный клуб, мои «секреты». Эта малявка не понимает, на что подписывается.
Хотя...
Понимает. Сука, конечно, она всё понимает.
И всё равно лезет.
В груди что-то тупо сжалось, скрутилось в поганый узел от осознания неизбежного — я опять нарушил кодекс. Только что. Сам. Своим незакрывающимся ртом, который вечно меня подводит, я переступил черту и предал парней. И ради кого? Ради Мироновой? Ради её, мать его, спокойствия?
И это после чего? После того, как я орал Хэнку, что не разбрасываюсь информацией? После того, как сам себе же обещал, что больше ни одной живой душе, никому, кроме нас четверых, не скажу ни слова о клубе?
Я теперь должен буду стучать ей? Как она вообще себе это представляет?
«Привет, Маша, сегодня кто-то получит пулю в лоб» — так, что-ли?
Я знал, что я придурок. Конченый идиот.
Но не до такой же степени.
— «Хочу знать, когда ты идёшь на дуэль»
Её голос звенел в ушах, перекрывая шум ветра и шарканье моих кроссовок. Серьёзный. Взрослый. Совсем не похожий на ту мелкую Марусю лет восьми, которая орала на нас, когда мы нечестно играли в догонялки.
Та Маруся боялась упасть и поранить коленки.
Эта, новая, кажется, не боится ничего. Или боится, но виду не подаёт.
Я знал, что она перебарывает себя. Знал, что ей самой до усрачки не хочется во всё это лезть. Что это противно всей её «светлой» сути. Тогда какого хрена она просит правду? Зачем ей эта грязь? Чтобы я сам себя загрыз, чувствуя, как с каждым её новым вопросом загоняю нас обоих за решётку?
— Ты куда? — её растерянный голос догнал меня через пару секунд.
Я обернулся через плечо. Стоит, как вкопанная и смотрит. Такая спокойная...
Будто не она сейчас подписала договор с дьяволом.
— До дома тебя провожать, лягушка. Или ты планировала тут ночевать, под акацией? — рыкнул я, отводя взгляд.
Она только улыбнулась краешком губ и нагнала меня.
***
Машка шла чуть позади, я слышал её шаги — легкие, быстрые. Она почти бежала, пытаясь угнаться за моими широкими. Её дыхание постепенно сбивалось.
Мне было плевать.
Нет, неправда.
Мне хотелось идти еще быстрее, чтобы убежать от всего этого пиздеца, но ноги сами собой замедлялись. Чтобы она не отстала.
Зачем я согласился?
Вопрос крутился в голове, как заевшая пластинка. Ответа не было. Точнее был, но я его признавать не хотел...
Потому что иначе она бы ушла.
Потому что я не хочу, чтобы она уходила. Никуда. Никогда.
Сука. Сука. Сука!
Я зарылся пятерней в волосы под капюшоном и сильно сжал их у корней, до тупой боли в коже. Это немного отрезвляло, выбивая из головы все розовые сопли.
Я смотрел под ноги: на мокрый асфальт, на трещины в нем, на носки собственных убитых найков, которые в свете фонарей казались грязно-жёлтыми. На что угодно, лишь бы не оборачиваться на неё. Потому что стоило мне только представить её лицо, как мозг снова прокручивал наш ебучий договор.
Я, Иван Кислов, только что добровольно согласился стучать девчонке о делах клуба. Клуба, который мы создали ради этой, мать её, справедливости. Кодекс, сука! Он вбит в подкорку: ни слова чужим. Не зря же мы его придумали?
Первое правило клуба — никто не должен знать о клубе.
Кто его нарушил?
Конечно же — я.
И что теперь? Привести её на базу и сказать парням: — «Знакомьтесь, у нас пополнение, теперь мы впятером»?
Гендос меня первого на револьвер поставит.
И будет прав.
Он будет прав. Они все будут правы. А я — нет.
***
Позади послышался её голос. Тихий, немного виноватый. Она говорила с матерью по телефону.
Я делал вид, что не вслушиваюсь в слова. Что разглядываю какой-то рекламный плакат о продаже сим-карт. Её мама отнеслась как-то подозрительно спокойно на её опоздание домой. Ещё и пошутила, чтобы мы «долго не обнимались». Ха.
Она быстро пропищала — «Хорошо, пока!»
А потом тишина. И её сбивчивое дыхание.
— «Долго не обнимайтесь», — машинально передразнил я, даже не думая, как это звучит со стороны. Просто чтобы разрядить обстановку. Просто чтобы не молчать, как трусливый пёс.
— Кислов, заткнись. — Маша психанула, пихнула меня в плечо и пошла быстрее.
Мы опять замолчали.
Воздух между нами звенел от напряжения. Тишина давила на уши похлеще грохота выстрелов. Она молчала, я молчал. Пиздец. Прям немой спектакль. Пантомима. Если бы нас кто-то увидел со стороны — вызвал бы санитаров. Два подростка в школьной форме, один — с рожей, заклеенной детскими пластырями, вторая — зарёванная и бледная, как смерть, плетутся друг за другом в темнющем переулке. Прям сцена из ужастика. И я в ней главный монстр.
Ветер подул резко, по-осеннему зло. Она вздрогнула, поежилась, кутаясь в свой тонкий бомбер, который годился только для конца августа. Его едва хватало, чтобы прикрыть поясницу, а рукава заканчивались на запястьях, оставляя полоску голой кожи.
Я на автомате стянул с себя тёплую куртку. Даже не успел ни о чём подумать.
Тело сразу пробило мелкой дрожью. Я остался в одном только свитере, который тут же продуло насквозь.
Ничего, я и не такой холод видал.
— Держи. — Буркнул я, не глядя сунув ей в руки комок полосатой ткани.
Она остановилась как вкопанная. Посмотрела на куртку в своих руках, потом на меня. В её глазах — немой вопрос.
— Чё уставилась? Заболеешь — как в школу будешь ходить? Мне у кого алгебру списывать? — Я отвернулся и зашагал дальше, делая вид, что в этом нет ничего такого. Что я каждую ночь раздаю свои шмотки всем подряд.
— Надевай. — Я спрятал дрожащие от холода ладони в карманы джинс, пытаясь хоть как-то привыкнуть к холоду.
Похуй.
Главное, что ей тепло.
Краем глаза я заметил, как она накинула её на плечи. Моя куртка. Брендовая «UnderWorld». На ней. Висела мешком, рукава закрывали ладони. Она выглядела в ней как птенец, выпавший из гнезда. Её дурацкий бомбер полностью утонул под ней, даже воротника не было видно. От неё теперь пахло мной — табаком и дешевым одеколоном. Это почему-то казалось правильным. Словно я её пометил. Словно теперь любой, кто на неё посмотрит, поймет — она под моей защитой. Даже если эта защита — всего лишь вонючая куртка и договор, за который меня пристрелят свои же.
Мы дошли до её поворота. На горизонте показалась та самая облезлая табличка с названием улицы и тот самый вечно переполненный мусорный бак, из которого несло за версту.
Знакомые ориентиры.
Я остановился. Она тоже.
— Дальше сама, — пробубнил я, глядя куда-то в сторону. — Я тут постою, покурю.
Она нехотя кивнула и посмотрела на меня.
— А куртка? Ты замёрзнешь.
— Мне недалеко идти, завтра отдашь. — Я махнул рукой, типа «иди уже», — Давай, шуруй, маму не зли.
Она развернулась и почти бегом направилась к своему дому. Я смотрел ей в спину, пока она не скрылась за высоким забором. Моя куртка на её плечах. Мой запах на её коже.
Пиздец. Полный пиздец.
Я машинально полез в карман джинс за пачкой сигарет, но понял, что оставил её в куртке. Я похлопал себя по задним карманам, уже зная, что это бесполезно. Пусто. Только зажигалка. Сука.
Пачка осталась в куртке. В моей грёбаной куртке, которая сейчас греет её, а не меня. Я заржал в голос, и этот смех эхом разнёсся по пустому двору. Истерика, блять. Стою, как дурак, посреди ночи, в одном свитере, зубы стучат, курить хочется до трясучки, а сигареты — у неё.
Я с силой пнул колесо чьей-то припаркованной тачки. Сработала сигналка, заорала на весь двор. Я быстро свалил, пока не выскочил какой-нибудь мужик в трусах и битой в руках.
Рука наткнулась только на одинокую самокрутку. Я вытащил её, покрутил в пальцах. Последняя. Я хотел приберечь её на потом, на случай совсем плохого расклада. Но сейчас, кажется, тот самый случай и наступил. Единственное, что осталось от моего мира, где все было понятно и просто. Где не было никаких «договоров» с девчонками, которые не боятся чудовищ.
— «И сигареты у неё.» — Я усмехнулся в темноту. Истерически. Ну конечно, блять. Что могло быть хуже?
Прикурил косяк и глубоко затянулся. Тяжелый, горький дым обжог легкие, вытесняя из головы весь этот бред с куртками и лягушками.
Пора домой.
***
Путь от её дома до моего — минут пятнадцать быстрым шагом. Сейчас я плёлся все двадцать пять. Мимо темных витрин и спящих ларьков. Ночью Коктебель казался ещё более мёртвым, чем днём. Только ветер и море где-то там, вдалеке, бьётся о камни. Моё любимое время. Никто не смотрит, никто не лезет. Никому нет дела.
Ноги не торопились, хотя умная мысль о том, что если не побегу — то откинусь от холода где-то под забором, всё-таки не давала мне замедлиться ещё сильнее. Внутри всё смешалось после разговора с Машей. Хотелось просто идти и не думать. Курить и не думать. Но самокрутка уже почти истлела, обжигая пальцы, а мысли всё лезли, одна другой хуже.
Я не должен ей нравиться. Я сам себе не нравлюсь.
Пнул попавшийся под ногу камень. Он отлетел в темноту, глухо звякнув о чью-то калитку. Лаявшая всё это время собака вдруг притихла.
Завтра в школе опять придется делать вид, что ничего не было. Что я просто проспал и не пришел на уроки. Что мы с Борей не дрались, а лицо я разбил, упав с мопеда.
Что я не знаю, кто убил режиссера.
Что мне вообще похуй.
Когда это все перестало быть просто игрой? В какой момент мы перешли черту и теперь не можем остановиться?
Кодекс чести. Молчания. Раньше он казался мне единственно правильным. Да и сейчас тоже. Мы — закрытый клуб. Мы сами решаем, кто прав, кто виноват. Мы сами приводим приговор в исполнение. Никто не должен знать. Никто не должен вмешиваться.
И что теперь? Я взял и опять всё разболтал. Сам. Добровольно. Пообещал держать в курсе. Стучать, блять, на своих.
Я достал из кармана телефон. Хотел глянуть время. Одиннадцать. Мама, наверное, уже спит. Или сидит на кухне, делает вид, что пьёт чай, а сама нервно смотрит на часы.
Она всегда так делает.
Телефон в руке резко завибрировал.
На экране высветилось: «Хенкалина»
Я сбросил, не думая.
Нахуй мне сейчас с ним базарить? Чтобы он опять начал мне выносить мозг про то, какой я безответственный мудак? Чтобы мы снова поругались?
Нет уж, спасибо. Мне на сегодня хватит тупой драмы.
Я пошёл дальше. Ветер пробирал до костей. Я трясся как банный лист. Свитер — не куртка, от него толку ноль.
Но я даже рад этому холоду.
Он отрезвляет. Приводит мысли в порядок.
Я обошёл школу и теперь шёл через район, в котором вырос. Мимо гаражей, где мы с пацанами впервые попробовали курить. Боря тогда стянул у бати бычок из пепельницы, и мы сидели за ржавым гаражом, кашляли, давясь дымом, и чувствовали себя очень взрослыми. Нам было лет по двенадцать.
Гаражи стояли на месте. Те же самые. Только ржавчины прибавилось. Я прошел мимо турникетной площадки. Сами турники были очень похожи на те, что стояли во дворе деревни за городом. Только те, деревенские, были новые, красивые. А эти — насквозь ржавые, с облупленной краской. Те для нас специально поставил Машин дедушка, чтобы «спортом занимались». Почему-то вспомнил как мы постоянно прятались от неё, залезая на самый верх, а она бегала за нами, падала и разбивала коленки. Борька потом её на спине до дома тащил. Я всегда шёл сзади и злился: «почему он, а не я?»
Телефон завибрировал снова. Снова он.
Я опять сбросил.
Сука, ну чё ему надо? Не может до завтра подождать?
Я свернул в свой двор. Темно, хоть глаз выколи. Лампочка над подъездом перегорела еще месяца два назад, и никому до этого нет дела. Как и до всего в этом городе. Всё прогнило насквозь, всем плевать.
Я шёл по памяти, зная каждую выбоину в асфальте. Тут я вырос. Тут я стал тем, кем стал. Глянул в проулок между пятиэтажками. Там я толкнул первый пакетик с наркотой какому-то скинхеду. Весёлое было время. Мне было почти пятнадцать. Совсем пиздюк.
И тут телефон завибрировал в руке третий раз, всё также высвечивая имя Бори.
На этот раз я ответил. Просто чтобы он отъебался.
— Че те надо?! — рявкнул я в трубку, не дав другу даже поздороваться. — Если ты, сука, хочешь мне мозги поебать, то давай завтра! Я устал, понял? У меня башка раскалывается, я замерз как собака, и мне вообще не до тебя!
На том конце провода повисла пауза. Я слышал только его дыхание — тяжёлое и рваное, будто он бежал.
— Да успокойся, истеричка! — голос Хэнка прозвучал громче, чем я ожидал, резко ударив по ушам. Но затем его тон сменился напуганным шёпотом, — Я по делу.
Я замер прямо посреди двора, у ржавой детской горки, на которой постоянно трутся малолетки. Что-то в его голосе заставило меня заткнуться и не слать его нахуй сразу же. Мои руки уже не чувствовали пальцев. Я сжимал и разжимал свободный от телефона кулак, чтобы кровь хоть как-то гоняла тепло.
— Какому? — я чувствовал, как холод внутри меня сменяется чем-то другим. Чем-то липким и мерзким. Предчувствием. Причём плохим.
— По Спилбергу.
— Ну? — Я старался звучать безразлично.
— Его менты ищут.
— Да ты чё? А я думал они жопу чешут и в носу ковыряют, Борь... А оно вот как... — Я усмехнулся прямо в трубку. Громко. Демонстративно. — Конечно ищут! На то они, блять, и менты, чтобы пропавших искать! Это их, сука, работа! Ты мне для этого на мобилу как девчонке наяриваешь?
— Кис, батя мой ищет! — Хэнк меня перебил. Его голос звучал странно, будто он пытался от кого-то скрыться, шипя слова в сжатый у рта кулак. — Он за его дело взялся.
Мой мозг пытался провести хоть какой-то холодный расчёт. Раз ищут — значит скоро у них появится версия об убийстве. Или хотя бы самовыпиле. Одно другого, сука, краше.
— Уголовное завели?
— Нет ещё, вроде только планируют... Ну там заяву, конечно, накатали, но пока рассмотрят, пока людей соберут...
— Версии уже есть?
— Говорит нет. — Он усмехнулся, — Пошутил только, что его будто инопланетяне забрали.
— Тогда нахуй ты панику, блять, наводишь?! — Я дёрнул край свитера, сильно хмуря лоб. Как же он меня раздражал. — Сиди тихо и не рыпайся, бате не пались, лишних вопросов не задавай!
— Кис, ты тупой или притворяешься? — Он шикнул в трубку, — Ты его знаешь, он просто так это не оставит. Если найдет зацепки то первым делом на Анжелку выйдет... — Он глубоко вдохнул, — А там и до Мела недалеко... Он сразу поймёт, Вань, он найдёт мотив, он всё узнает, он...
— Гаси панику, Хенкалина. — Я перебил его и пнул землю, мысленно проклиная самого себя за то, что лишился своей же куртки, — В отеле его с Анжелой никто кроме нас не видел, никто ничё не знает. А сама она хоть и недалекая, но Мела если чё палить не станет. — Тихо отрезал я, уже мечтая завалиться в горячий душ. — Да и мотив не особо ясен, кто кроме нас знает что он её девственности лишил, а?
Он молчал.
— Да никто об этом и слова не скажет, Бабич им сразу пиздаки, сука, натянет! Так что перестань ныть, понял?
Он громко выдохнул.
— Понял.
— Всё?
— Всё.
Я сразу же сбросил звонок.
Пальцы настолько закоченели, что я еле-еле попал по красной кнопке отбоя. Телефон тут же полетел в карман, а я засунул руки под подмышки, сгибаясь от холода. Ветер, сука, пробирал до самых костей, заставляя челюсть выбивать мелкую дробь.
Зря я отдал куртку.
Но от мысли, что Маше это хоть каплю помогло становилось чуть легче.
Чуть-чуть.
Самую малость.
На один процент из ста.
Остальные девяносто девять занимала лютая ненависть к Боре, к злоебучему ветру, к этому тупому городу и к самому себе.
Но не к ней.
Я двинулся к своему подъезду, пытаясь переварить услышанное.
Константин Анатольич — самый принципиальный мент во всем Коктебеле. Пф, ну конечно. Ему лишь бы найти виноватых и засадить за решётку. А если виноватых нет — он их придумает. И плевать ему было на какие-то мотивы. Он, сука, видит мир чёрно-белым: вот — закон, а вот — преступник. А то, что закон, блять, не всегда справедлив, никого не волнует. — «Гнилая система правит миром.»
Я уже дошёл до железных дверей, как боковым зрением увидел какое-то шевеление на лавке у соседнего дома. Там, где днём сидят бабки и перемывают косточки всем кому не лень, сейчас кто-то лежал. Скрюченная фигура в куче тряпья. Бомж. Я медленно подошёл к нему, не знаю, зачем. Может проверить, жив ли вообще.
Подойдя, я увидел знакомый профиль. Нос картошкой, грязные, давно не мытые сальные волосы.
Наш, сука, клубный доктор. Собственной персоной.
Он спал. Храпел, приоткрыв рот, и от него за версту разило дешёвым портвейном и перегаром. Калачик из грязного тряпья на поломанной лавочке. А когда-то, ведь, по его рассказам, он был военным хирургом. Спасал жизни. А теперь чё? Еле живой спит на улице и лечит таких же отбросов, как и он сам. Ирония, блять.
— Доктор, — я негромко позвал его, пнув ножку лавки, — Эй, Антон Витальич!
Он дёрнулся, зачмокал губами, но глаз не открыл. Только сильнее закутался в свою вонючую куртку.
— Замёрзнешь нахуй, дубина, — буркнул я себе под нос, хотя сам трясся не меньше. — Хотя... тебе не привыкать.
Я, наконец, развернулся и быстрым шагом направился к своему подъезду. Набирать код на двери было тем ещё испытанием. Пальцы не гнулись, я два раза промахивался мимо нужных кнопок и матерился сквозь зубы. Наконец, замок пиликнул и впустил меня в относительное тепло. В подъезде воняло кошками, сыростью и чьим-то ужином. Но по сравнению с улицей это был, блять, райский сад.
От меня не разило табаком за километр. Впервые за долгое время я возвращался домой, не пропитанный этой вонью насквозь.
Мама не будет морщиться, когда я пройду мимо. Не будет открывать окно в кухне, делая вид, что ей просто душно. Не будет смотреть этим своим взглядом — «опять курил».
Я усмехнулся в темноте подъезда. Надо же. Самый хреновый вечер в моей жизни, а в нём есть хоть что-то... не знаю. Правильное, что ли.
И всё из-за неё. Опять.
Я мотнул головой, отгоняя эти сопли и зашагал по лестнице.
Я переставлял ватные от холода ноги, поднимаясь на свой родной четвёртый этаж. Каждая ступенька отдавалась эхом в пустом пролёте. Лифт не работал уже года три, но, с другой стороны, подняться на сорок ступенек самому было проще и быстрее, чем ждать этот железный подъёмник. Да и ходьба — единственное, что сейчас согревало.
Я с трудом вставил ключ в замочную скважину.
Дома было темно, только узкая полоска света пробивалась из-под двери маминой спальни. Не спала. Ждала.
Я тихо разулся, стараясь не шуметь, поставил аптечный пакет рядом с обувью, и на цыпочках прошмыгнул в ванную.
Но не тут-то было.
— Ванюша? — Мамин голос, сонный и встревоженный, раздался из комнаты.
— Я, ма, — буркнул я, не оборачиваясь. — Всё нормально, спи.
Она осторожно открыла дверь и встала в дверном проёме в ванную.
— Ты где был?
— Гулял.
Я включил горячую воду и подставил под неё заледеневшие руки. Кипяток обжёг онемевшие пальцы, придавая им жизнь. Я облегчённо выдохнул.
— Ты есть будешь? — Она прошла в кухню, но по пути зацепилась взглядом за пакет у двери. Остановилась на секунду, но ничего не спросила. Только вздохнула. Мол, опять что-то случилось, а я не расскажу.
И была права.
— Не, ма, я не голодный.
Я выключил воду и растер ладони друг о друга. Кожу саднило от резкого перепада температуры. Краем глаза я заметил своё отражение в зеркале над раковиной.
Мда. Зрелище, блять, не для слабонервных. Рассечённая бровь, опухшая губа с этой дурацкой зелёной лягушкой, синяк на скуле, который уже начал наливаться фиолетовым. И глаза. Красные, уставшие, злые. Как у пса, которого долго били палкой.
— Как это? — Мама снова возникла в проёме, сложив руки на груди. — Ваня! Что с лицом?
— Упал. — Я даже не обернулся, продолжая пялиться на своё отражение.
— Упал? — Она скептически изогнула бровь и шагнула ближе. — На кого? На кулаки?
— На асфальт, с мопеда. — Я отлепился от раковины и попытался протиснуться мимо неё в свою комнату.
Она схватила меня за подбородок раньше, чем я успел увернуться. Её пальцы были тёплыми и мягкими, как у Маши.
Мама повертела мою голову влево-вправо, вглядываясь в каждую ссадину.
— Вань...
— Ма, не начинай, а. — Я высвободился из её хватки и прошёл в свою комнату, наконец-то стягивая с себя свитер.
— Машу, что ли защищал? — Она тихо улыбнулась.
Я замер.
— Что?
— Ну... — Она забрала из моих рук холодную ткань и прошла к стиральной машине. — Я с её мамой говорила...
— С тётей Аней? — Перебил я, следуя за ней. — Зачем?
— Она сказала, что ты её до дома проводил. Хвалила тебя, между прочим. — Мама самодовольно усмехнулась. — Пришла домой, говорит, вся светилась от счастья.
— Ма!
Я выхватил из её рук свой свитер и кинул его в корзину для белья. Слишком резко. Слишком громко.
— Ниче она не светилась... — пробубнил я. — Всё, мам, иди спать. Я в душ хочу.
Я практически вытолкал её из ванной и захлопнул дверь. Прислонился к ней спиной, закрывая лицо руками.
Бред.
Полный, сука, бред.
Маша не могла светиться. Не от меня. Не после того, что она узнала.
Я включил горячую воду и снял с себя футболку. Хотелось, чтобы пар быстрее наполнил комнату и заволок всё, что я вижу. Чтобы зеркало побыстрее запотело. Чтобы я не смотрел на себя.
Но всё, как обычно, происходило медленно. Я стоял, голый по пояс, и пялился на своё отражение. Весь побитый, замерзший, с вечно сутулыми плечами. Боря, вон в качалку ходит, банки себе накачал. А я что? Дрыщ дрыщом.
Под грудью блестела татуировка. Чёрная весна. Если бы мама узнала, что её сынишка испортил своё тело какой-то тупой надписью — наверное, расстроилась бы. Хотя она давно привыкла, что от меня одни проблемы. Что взрослый сын — не опора, а сплошное разочарование. Очередной мужик в её жизни, который только и делает, что пьёт, курит и где-то шляется по ночам. Только в отличие от моего папаши, я хотя бы домой возвращаюсь.
Я медленно стянул с себя джинсы.
Вода всё ещё шумела, пар начал заполнять комнату, затягивая зеркало мутной пеленой. Наконец-то.
Я залез в душ, даже не проверяя температуру. Горячие струи хлестнули по замерзшим плечам, по спине, заставив кожу гореть. Я стоял, упершись лбом в холодный кафель, и пытался выжечь из себя всё это дерьмо. Всю эту ночь. Весь этот ебучий день.
Не получалось.
Перед глазами стояла она. В моей куртке. С этими своими глазищами, в которых после всех слез и истерик не было ни капли страха. Только какая-то непонятная, тупая решимость. И когда я это понял? Когда она, стоя под этой дурацкой акацией, выдвинула свой ультиматум? Или еще раньше, на площадке, когда молотила меня своими кулачками и орала, что ненавидит?
Ненавидит. Как же.
Если бы ненавидела, не стала бы возиться с моей разбитой рожей. Не стала бы клеить эти детские пластыри, не стала бы дуть на ссадины, как маленькая. Не смотрела бы так.
Я тряхнул головой, разбрызгивая воду по сторонам.
Кодекс. Вот о чем надо думать. О правилах, которые я, блять, нарушил. Второй раз. И если первый раз, когда я рассказал ей про дуэль, можно было списать на траву и мой длинный язык, то сейчас... Это было осознанно. На трезвую голову.
Я зажмурился и подставил лицо под горячие струи. Пластырь на губе тут же намок и начал отклеиваться. Я почувствовал, как он сползает, и резко прижал его пальцем, возвращая на место.
Дурак.
Доверие в нашем дерьмовом мире — единственное, что держит нас на плаву. Единственное, что не дает перегрызть друг другу глотки. А я это доверие взял и просрал. Ради девчонки.
Если бы мне кто-то сказал об этом хотя бы полгода назад — я бы рассмеялся ему в лицо. Или врезал. Я променял принципы на девку? Ерунда.
Но факт остается фактом: я согласился. И самое хреновое — я не жалею. Совсем.
Потому что когда она смотрит на меня — я не чувствую себя чудовищем. Не чувствую себя ошибкой природы, которую нужно прятать в подвалах и заброшенных парках. Когда она смотрит — я почти верю, что могу быть кем-то другим. Кем-то, кто не убивает людей за оскорбления и не решает проблемы с помощью револьвера.
Но это, блять, неправда. Я не могу быть другим. Я — это я. И завтра, когда Хэнк или Мел решат, что кто-то заслужил пулю, я пойду и встану за их спинами. Или сам встану напротив. Потому что это мой мир. Моя грёбаная реальность. И ей в ней не место.
Но она сама напросилась. В этот раз она сама захотела знать.
Я выключил воду и вышел из душа, накидывая на плечи полотенце. В ванной было тепло и влажно, зеркало окончательно запотело. Я протер его ладонью, оставляя мокрые разводы, и снова уставился на свое отражение. Пластыри промокли и начали отклеиваться. Лягушка на губе держалась из последних сил. Я осторожно прижал ее пальцем, возвращая на место.
Не снимаю. Не знаю, почему. Может, потому что это единственное, что сейчас связывает меня с ее миром. С миром, где есть место заботе, смешным пластырям и тупым разговорам. Где нет крови, серебряных пуль и утопленников в море. Может, потому что она старалась. Как в детстве, когда мы разбивали коленки, а она тут же бежала к своей бабке за подорожником и зелёнкой. Ничего не изменилось. Она всё та же. Заботливая, светлая. А я — всё тот же. Только теперь я не просто Ванюша с соседнего двора. Теперь я — Кислов, у которого руки по локоть в крови.
Как она вообще может на меня смотреть после всего, что узнала? Как она может целовать меня, зная, что эти губы обсуждали, куда лучше выбросить тело?
Я усмехнулся своему отражению. Жалкое зрелище. Лидер дуэльного клуба. Гроза Коктебеля.
В коридоре было темно и тихо. Я прошмыгнул в свою комнату, натянул домашние штаны и футболку, чтобы, на всякий случай, скрыть тату. Мама, видимо, всё-таки ушла спать. Я босиком прошел на кухню, стараясь не скрипеть половицами. Заварил себе чай и уселся за стол, уставившись в одну точку на стене. Обои в цветочек. Мама клеила их года три назад, говорила, что они «уютные». По мне — так колхоз полный. Но спорить не стал. Ей и так от меня проблем хватает.
Спать совсем не хотелось. В голове — каша. Мысли о Маше, о Боре, о его отце-менте, который начал копать.
Нужно было подумать. По-настоящему, без эмоций. Как я умею.
Факт первый: Константин Анатольевич взялся за режиссёра. Это хреново. Он не тупой, будет копать, пока не упрётся в тупик. А тупик — это мотив. А мотив — это Анжела.
Отсюда вытекает второй факт: Анжела — дура, но не стукачка. Мел ее обработает, если что. Она его хоть и динамит, но не сдаст.
Факт третий: Тело на дне. Море — вообще, наш лучший друг. Холодное, тёмное, глубокое. Если его не прибьет к берегу штормом — а в это время года шторма редкость — оно там и останется. Рыбы сделают свое дело. Да и улик там искать смысла нет, всё равно всё водой смыло.
Факт четвёртый, о котором я старался не думать, но он лез в голову, как навязчивая мелодия: Маша. Она теперь в курсе. И пусть я уверен, что она не сдаст — не потому что я такой охуенный конспиратор, а потому что она сама по себе не такая, — но сам факт. Я втянул её. Не просто рассказал, а пообещал держать в курсе. То есть, фактически, сделал соучастницей. Молчаливым свидетелем, который, если что, пойдёт с нами по одной статье.
Заебись. Просто охуенно. Киса — защитник, блять, женщин и детей. Вон, куртку отдал, до дома проводил, а заодно и под статью подвёл. Рыцарь, сука, печального образа.
Я отхлебнул уже остывший чай. Противный привкус травяной воды растёкся во рту. На поверхности мутной жижи плавала какая-то травинка. Я тупо смотрел на неё, пытаясь заставить мозги работать в нужном направлении. Думать о деле, о Хэнке, о его папаше, который суёт свой длинный нос куда не надо. Но мысли, сука, как намагниченные, возвращались к ней. К её рукам. К тому, как она прижимала ватку с перекисью к моей губе и шипела, чтобы я не дергался. К её голосу, тихому и охрипшему, когда она сказала: «Если ты еще раз мне соврешь — я уйду».
Я вылил чай в раковину.
Парни, если узнают — а они рано или поздно узнают, потому что шила в мешке не утаишь, особенно когда оно в виде Маши Мироновой постоянно маячит перед глазами — они мне этого не простят.
Я прошел в коридор, стараясь не скрипеть. Вошёл в свою комнату.
В ней было темно и душно. Я не стал включать свет, на ощупь добрался до кровати и рухнул на нее, уставившись в потолок. За окном выла какая-то собака, ей вторил ветер. Обычная ночная симфония сраного Коктебеля.
Я закрыл глаза, пытаясь провалиться в сон, но перед глазами снова всплыло её лицо. Как она смотрела на меня у качелей. Не со страхом, не с отвращением. С какой-то тупой, обреченной нежностью.
«Ты не чудовище, Вань».
Бред. Она просто не видела меня в деле. Не видела, как я спокойно смотрел, как парни привязывают груз к ногам этого мужика. Как я курил на берегу, после того как мы столкнули его в черную воду. Мне не было страшно. Мне не было... всё равно. Пустота. Только привычный холод внутри и мысли: «Так будет с каждым, кто тронет наших».
Вот этом я и есть. Настоящий. Этот, второй я, который стоит и терпит её кулачки — он временный. Он как глюк от хорошей травы. Приход прошел, пора возвращаться в реальность.
Я резко сел на кровати. Сна не было ни в одном глазу.
Блять, ну почему всё так сложно? Почему она не может быть просто... просто девчонкой из класса, у которой можно списать алгебру и забыть до следующего урока?
Я встал, подошел к окну. За стеклом — чернота и редкие огни соседних домов. Бомж с лавки, кстати, куда-то пропал. Уполз, видимо, в подвал греться. Или сдох где-то в кустах. В любом случае, утром его найдут или дворники, или такие же бомжи. И всем будет плевать. Как и на того режиссера. Как и на любого из нас.
Я задернул штору и отвернулся от окна. В комнате стало еще темнее, только красный огонек роутера на столе мигал, похожий на чей-то пульс.
Надо спать. Завтра в школу. Опять сидеть на этой гребаной алгебре, делать вид, что мне не похуй на иксы и игреки. Опять смотреть на Машу. Ловить ее взгляды. Делать вид, что между нами ничего нет.
Ни-че-го.
Хотя теперь между нами не просто что-то. Между нами, блять, целая могила незнакомого мне мужика и обещание, которое я дал. Кодекс, который я похерил.
Я лег обратно, закинув руки за голову. Мысли снова потекли вязкой жижей.
Кодекс. Мы придумали его не просто так. Не от скуки и не потому что «накурились и решили поиграть в мафию».
Нет.
Это была необходимость.
В этом городе, где все продается и покупается, где менты крышуют торгашей и насильников, где такие, как отец Хэнка, строят из себя борцов за справедливость, хотя сами трахают чужих жен за спиной, — в этом городе справедливость может быть только такой. Только наша. Только со стволом в руке.
И этот кодекс — он был простым. Как автомат Калашникова. Четыре правила, которые держали нас на плаву.
Правило первое: клуб — это мы четверо. Никто больше. Ни одна живая душа не должна знать, чем мы занимаемся и где. Мы не клуб по интересам, мы не кружок юных натуралистов. Мы — тени. А тени не оставляют следов. Вредить клубу нельзя. Ни словом, ни делом, ни мыслью. Все, что происходит внутри — остается внутри. Любое предательство карается. Потому что предательство в нашем мире — это не просто «ой, прости, я случайно проболтался». Это пуля. Всем нам. Не от ментов — так от самой судьбы. Всё всегда возвращается бумерангом.
Второе: в клубе нет личных обид. Только факты. Только справедливость. Только дуэль. Если ты согласился — ты оставил свою ненависть за его пределами. Иначе это не дуэль, а банальная мокруха.
Третье: доктор. Мы нашли его не просто так. Он — наша гарантия, что дуэль останется дуэлью, а не превратится в бойню. Он — надежда в реальности, где ещё есть шанс выжить после выстрела.
И четвертое: честь выше жизни. Участник клуба обязан защищать свою честь и честь близких, даже если это ведёт к риску смерти.
Я нарушил правило. Самое главное.
И что самое хреновое? Я сделаю это снова. Если завтра она спросит — я расскажу. Потому что я не могу ей врать. Не получается. С Борей — легко. С мамой — привычно. С ментами — вообще без проблем. А с ней — не выходит. Она смотрит — и все мои замки, вся моя защита летит к хуям.
Я повернулся на бок, с силой сжав подушку.
И что я им скажу? «Парни, простите, я влюбился»? Да меня же засмеют и пристрелят в один день. И правильно сделают. Потому что нет никакой любви. Есть только слабость. А я позволил себе эту слабость.
Я перевернулся на спину и уставился в потолок. Трещина шла от люстры к углу, тонкая, как паутина. Я смотрел на нее, пытаясь сосредоточиться, но в голове всплывало совсем другое.
Машины руки. Холодные, дрожащие.
Я закрыл глаза, пытаясь вырубиться.
—————————————————————-
ФУХ ребята это официально самая большая глава🎉🎉
Решила сделать пов кисы, чтобы раскрыть его характер. Я вижу его максимально хаотичным, с матом через слово и мыслями о маше, как об инородном объекте, о котором он стал задумываться непривычно часто. В моём понимании он становиться очень уязвимым после её проявления, но старается держаться изо всех сил.
надеюсь вам понравилось... а ещё я заметила как сильно поменялся мой слог по сравнению с первыми главами (я их писала года полтора назад если что ппц) поэтому в скором времени постараюсь их переписать, но, конечно, никак сюжет менять не буду. просто чтобы все было красиво и читабельно!!❤️
ещё хочу сказать, что планирую выпускать главы раз в неделю, тк из-за учёбы у меня очень мало времени, поэтому приходится писать по ночам.. но у этого отдельный вайб.
спасибо каждому читателю за поддержку я вас оч люблю🤲🏻🤲🏻💕
тт - maqiexx
тгк - maqiexx (макиес)