18.
Вечные Земли не знали времени в привычном понимании. Здесь не существовало рассвета, разгоняющего тьму, или заката, что окрашивает небо в багровые оттенки. Лишь бесконечное, тягучее настоящее, где каждый миг растягивался в вечность, а каждая секунда несла с собой привкус гнили и забвения. Территория, что когда-то принадлежала Туата де Дананн, теперь напоминала израненное тело, покрытое шрамами и язвами. Деревья, если их можно было так назвать, тянулись к небу ветвями, похожими на искривленные и скрюченные пальцы утопленников. Кора отслаивалась пластами, обнажая древесину цвета запекшейся крови, а вместо листьев свисали клочья серого мха, что шевелился даже без ветра.
В центре мертвого леса возвышалось их место обитания, структура из сплетенных костей и застывшей, вязкой темноты. Стены пульсировали слабым, болезненным светом, словно сердце, что вот-вот остановится, а на троне из переплетенных корней и обуглившихся черепов, восседал Нуада, скрытый под тяжелыми складками багрового одеяния. Ткань, когда-то, блиставшая роскошью, теперь висела лохмотьями, перевитыми красными нитями, напоминавшими высохшие вены. Лицо скрывала маска с вырезанными рунами — древними символами, чей смысл был утерян даже для тех, кто когда-то их начертал. Из-под капюшона спадали редкие пряди волос цвета пепла, а за маской скрывались глаза, что видели слишком много и слишком давно не знали света живого мира. Он почти не двигался, но редкость изменения положения шла в унисон с плавной, почти гипнотической грацией мудреца, что знает свою силу, но вынужден скрывать ее до поры до времени.
Кожа покрылась трещинами, сквозь которые проступала тьма. Глаза, лишенные блеска, блуждали в поисках хоть чего-то, что могло бы утолить вечный голод. Они питались тем, что удавалось поймать — заблудшими душами, что по ошибке заходили на их территорию, или слабыми духами, что не могли сопротивляться. Но этого было катастрофически мало. Каждая такая жертва давала лишь мимолетное облегчение, после которого голод возвращался с новой, еще более мучительной силой. Вокруг бродили тени — остатки его народа, кто когда-то сиял ярче звезд, теперь были лишь бледными отражениями былого величия. Нуада всегда помнил времена, когда его народ правил этими землями, когда их имена произносили с благоговением. Сейчас — паразиты, что гниют заживо, цепляясь за существование, которого больше не заслуживали. Эта мысль разъедала его хуже любого яда.
Один из живых теней материализовался из тумана, колеблясь, подобно мираж. Существо опустилось на колени, трещины на его лице углубились от напряжения.
— Мой король, — разнесся по залу скрежет камней. — Я нашел. Брешь. В границе. Едва заметную, но она есть.
Нуада медленно повернул голову, руны на его маске будто бы зашевелились, реагируя на дрожь в голосе стоявшего перед ним.
— Покажи, — тихо произнес он без тени надежды или ожидания, лишь с уставшей обреченностью существа, что уже слишком часто слышало ложные обещания.
Бесшумно двигаясь сквозь мертвый лес, одежды Нуада скользили над землей, почти не касаясь ее. Чем ближе была граница, тем воздух становился гуще, наполняясь смесью живой крови и магии, что резала ноздри после вечного смрада гнили. Среди этих запахов пробился еще один тонкий, едва уловимый аромат живой плоти, что заставил ноздри Нуады расшириться, а пальцы дергаться в предсудорожном пике. Глубоко втянув воздух, свежий и еще помнящий игры потоков прохлады меж прядями, полными жизни, он остановился. Кто-то прошел здесь, нарушив границу, оставив за собой шлейф живой энергии, что сводила с ума своим присутствием. Нуада двинулся вперед быстрее, ведомый голодом, что затмил разум. Тело рвалось вперед вне потоков плотного пространства, а трещины на маске будто бы расширились, открывая путь безумию.
Место, где граница между мирами истончилась до предела, в одном единственном месте выглядела как открытая рана на теле реальности — края пульсировали тусклым светом, а из самой трещины сочилась полупрозрачная субстанция, напоминающая кровь, но темнее, гуще.
Медленно стекая по краям разлома, она впитывалась в мертвую землю, и там, где она разливалась, даже мох переставал шевелиться, умирая почти мгновенно. Нуада приблизился к бреши, протягивая руку. Пальцы, покрытые сетью трещин, коснулись края разлома и кожа зашипела от соприкосновения с чужой магией. Он вцепился в края бреши наперекор пронизывающей боли и потянул вниз, разрывая ткань реальности с тихим, влажным звуком разрывания плоти.
За его спиной бесшумно вышли из тумана двое слуг — тот, что принес весть, и второй, что молча наблюдал за происходящим. Нуада не оборнулся, его внимание было полностью сосредоточено на бреши, что медленно расширялась под его пальцами.
— Проверь, — приказал он первому, не отрывая взгляда от разлома. — Скажи, что видишь.
Подобие человека сделало шаг вперед, фигура заколебалась в воздухе. Он протянул руку к бреши, касаясь ее краев и просунул голову сквозь границу. Тело задергалось в судорогах и начало разрушаться. Тонкие, как паутинки, трещины, что стремительно побежали по его коже, начали пропускать темную жидкость, что пахла озоном и гнилью. Слуга закричал, но звук оборвался на полуслове, когда его рот растянулся до неестественных низов, и буквально рассыпался, превращаясь в прах. Тело начало складываться внутрь себя, словно вакуум внутри жадно глотал его самого, кости ломались и крошились, мышцы усыхали и отваливались кусками. Глаза вытекли из орбит, оставляя после себя лишь пустые впадины, что тут же заполнились прахом. Секунды и на земле осталась лишь горстка пепла, что развеялась первым же порывом ветра.
Нуада медленно и безэмоционально обернулся, под маской не дрогнул ни один мускул, на маске ни одна руна не шелохнулась вне своего орнамента.
— Граница все еще защищает их, — констатировал он бесстрастно. — Но недостаточно хорошо.
Он вернулся к бреши и вцепился в ее края обеими руками, раздирая и прорывая реальность с яростью существа, что слишком долго было лишено возможности вдохнуть не смрад смерти, а благоухание жизни. Ткань барьера сопротивлялась, пульсируя и пытаясь затянуться, но Нуада не останавливался. Не мог. Его собственные пальцы начали разрушаться от соприкосновения с чужой магией, трещины на маске углубились, а багровые одежды пропитались сочащейся из разлома субстанцией. Брешь расширилась с лязгающим звуком старого металла достаточно широко. Нуада отступил, тяжело дыша, и кивнул второму.
— Иди. Не возвращайся ни с чем.
Слуга приблизился к разлому, края которого отчаянно пытались сомкнуться вокруг него, сжимаясь как мышцы вокруг занозы. Стоило телу зайти внутрь, как оно начало покрываться ожогами там, где его касалась граница миров. Кожа пузырилась и слезала, обнажая плоть, что тут же чернела и отмирала. Впереди неизвестность, способная убить, но сзади — повелитель, готовый уничтожить за неповиновение. Продираясь сквозь сопротивление реальности, фигура наконец-то исчезла с глаз. Оставшись стоять у бреши и наблюдая, как она медленно пульсирует, пытаясь затянуться, Нуада сложил руки перед собой, в томительном ожидании. Теперь, когда граница и барьер были найдены и расширены, медлить он не собирался.
Тело слуги ступило на окраину Голуэя, в тени старых деревьев, что росли вдоль городской стены. Воздух здесь был иным — живым, наполненным запахами, что сводили с ума. Дым из труб, запах хлеба из пекарни и свежего сена из конюшен, аромат моря — все это смешивалось в единую симфонию жизни, что была одновременно прекрасной для поглощения и отвратительной для самого существа, что слишком долго питалось лишь объедками, оставшимися от этого мира. Он прижался к стволу дерева, чувствуя, как его тело медленно восстанавливается. Этот воздух сводил его с ума и исцелял одновременно, наполнял силой, что он не ощущал веками, но вместе с ней пришел и острый, мучительный голод, что заставлял руки хвататься за померзлую кору деревьев, да за их ветви. Наблюдая за городом сквозь пелену тумана, что никогда полностью не рассеивался над этими землями, почти ослепшие от света глаза заприметили троих мужчин, вышедших за пределы городских стен. Они несли мешки, смеялись, они жили, не подозревая что наблюдает и следит за каждым их шагом. Слуга скользил меж деревьев как тень и когда мужчины отошли достаточно далеко, он не выдержал жажды. Первый даже не успел закричать. Из ниоткуда перед ним возникла фигура нечеловеческого роста, пальцы которой мгновенно впились в лицо мужчины. Они сжали плоть, продавливая ее до черепа, а открывшийся рот принялся поглощать и вытягивать саму сущность и то, что смертные привыкли считать душой. Тело мужчины начало усыхать на глазах, кожа обвисала, глаза вваливались в глазницы, мышцы превращались в пергамент, натянутый на кости. Оставшаяся в его руках мумия рассыпалась от первого же прикосновения второй руки, как только изголодавшийся вытянул все до последней капли.
Второй попытался бежать, но ноги подкосились сами собой. Существо казалось рядом немедля, а пальцы уже сомкнулись на горле мужчины. Третий упал на колени, моля о пощаде, но вслед за вторым тут же иссох до конца от жадности до пищи обезумевшего Туата. Он пил их так жадно, как путник, что слишком долго блуждал по пустыне, наконец нашедший источник воды.
Когда трапеза закончилась, тело Туата перестало колебаться, обрело плотность и силу. Трещины на коже затянулись, а глаза обрели блеск. Он чувствовал себя живым впервые за столетия. Взгляд еще долго наблюдал за обилием угодных для себя и своего народа людей. Перед ним растянулись не просто здания и улицы, ведь он видел жизни, что текли внутри. Видел детей, что играли на улицах, стариков, что грелись на солнце, молодых женщин, что несли воду от колодца. И каждая из этих жизней была источником силы, что манила и искушала.
С каждым вздохом он запомнил этот запах и этот вкус, не желая забывать ни на секунду.
Время тянулось слишком медленно, но все же сквозь брешь вновь прорезалась фигура, а Нуада сразу заметил перемену в своем слуге. Существо, что вернулось, больше не было жалкой тенью. Тело обрело плотность, движения стали уверенными, а в глазах горел тот самый огонь, что когда-то отличал Туата де Дананн от прочих живущих. Окрепший слуга опустился на колени перед своим правителем, рассказывая о городе, о людях, о том, как легко было охотиться на них, как их жизни наполняли его силой, как мир богат и что там достаточно жизненной энергии, чтобы восстановить весь их народ. Нуада слушал молча, не прерывая и даже не шевелясь, но последние слова слуги сорвались для него отрывками какофонии. В голосе познавшего прелесть живого мира звучала надежда на награду, на признание, на место среди избранных. Нуада сделал шаг вперед:
— Награда за верность.., — произнес он тихо, и с холодной констатацией факта.
Прежде чем слуга успел понять, что происходит, Нуада вцепился ему в голову. Пальцы короля пронзили плоть подобно тому, как сам слуга настигал смертных еще совсем недавно. Крик, начавшийся из шпули, оборвался, застывая в глубине леса, когда Нуада принялся вытягивать не только жизненную силу, что его слуга успел получить в мире живых, но и саму его сущность. Поглощение и уничтожение без шанса на побег. Тело слуги разрушилось быстрее, чем тела тех мужчин в лесу. Кожа слезала пластами, мышцы отделялись от костей, кости раскрошились в прах, но смерть не наступила сразу. Он чувствовал каждую ее секунду, каждую каплю своей сущности, что переходила к Нуаде. Король пил жадно и безудержно, забирая сущность своего раба, умноженную на украденные жизни. Трещины на маске начали затягиваться, багровые одежды обрели цвет, а тело — уверенность в следующем шаге. Глаза вспыхнули тем самым светом, что когда-то освещал залы дворца Туата. На земле не осталось даже праха, что развеялся следом за последним вздохом. Нуада выпрямился, и в его движениях появилась та самая грация, что отличала его в былые времена. Глубокий вдох и воздух Вечных Земель больше не казался ему таким удушливым. Он повернулся к бреши в границе, что все еще пульсировала, пытаясь затянуться. Рядом с ней встали несколько новопришедших приближенных, кто еще сохранил достаточно разума, чтобы служить.
— Столетия прозебания закончились, — произнес Нуада. — Мы больше не будем гнить в этой клетке, что Морриган называет Сидом. Мы вернем то, что принадлежит нам по праву.
Он протянул руку к бреши и его пальцы коснулись пульсирующих краев границы.
— Мы все на пороге освобождения и у каждого оно будет свое...