11.
Дверь за спиной Кейры захлопнулась, отрезая их от ночного холода, и ведьма наконец позволила себе выдохнуть. Ее плечи опустились и она почти рухнула на деревянный стул у входа, потирая виски. Усталость после ритуала, перехода между мирами и долгой, как ей казалось, дороге туда и обратно давила на нее свинцовой плитой. Киф, убедившись, что периметр безопасен и нырнув вслед в дом, еще раз метнул в сторону Зейна взгляд, полный немой угрозы, и бесшумной тенью скользнул в коридор, направляясь к комнате Тары. Вновь мягкие лапы не издали ни звука, но тяжесть его присутствия и неодобрения в сторону нового соседа в доме еще долго не рассеивалась.
Зейн остался один в полумраке прохода, но все же медленно прошелся вдоль стен, водя пальцами по грубой древесине. Пусто. Никаких излишеств, никаких личных вещей, кроме самых необходимых. Словно сестры не планировали задерживаться здесь дольше, чем на один сезон.
— Ведьмы часто заканчивают свой век гораздо быстрее, чем им положено по воле Морриган, — голос Кейры прозвучал почти бесстрастно, заставляя Зейна обернуться. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. — Пусть мы и способны жить дольше обычных смертных, цена за магию и сопутствующий риск высока. Жить в затворничестве — это не выбор сердца, а привычный многим нам подобным способ выживания.
Она подняла глаза на Зейна без страха, лишь со смирением и привитой данностью природы ее существования.
— Поэтому мы не имеем привычки связывать себя с кем-то еще, кроме себе подобных, да фамильяров. Первые — поймут, помянут и продолжат жить дальше. Вторые — делают свой выбор сами и, как правило, следуют за нами, заранее осознавая возможный итог.
Зейн безразлично хмыкнул, отодвинул стул и сел за массивный деревянный стол, закинув ногу на ногу.
— Жизнь в целом штука несправедливая, — произнес он, барабаня пальцами по столешнице. — И странно полагаться на то, что тебе принесут все, что пожелаешь, в раскрытых ладонях.
Его взгляд стал стеклянным, устремленным внутрь себя. Вспомнилась жизнь до смерти. Время, когда он не задумывался о том, сколько ему осталось, и жил, как в последний раз, каждый день. Вино, смех, риск, сталь. На мгновение его лицо изменилось, разгладилось, отразив горькую ностальгию по тому, что было им безвозвратно утеряно. Кейра заметила эту перемену и в ее глазах вспыхнуло любопытство.
— А какой была твоя жизнь? До... всего этого? — осторожно спросила она.
Зейн резко вскинул голову, и налет ностальгии исчез, сменившись привычной ледяной маской.
— Если ты будешь много знать, то состаришься быстрее, — огрызнулся он, с звонким предупреждением в голосе. — Настойчиво советую тебе ложиться спать. Утро будет тяжелым, судя по твоему видку.
Кейра слегка надула губы, в глазах мелькнула легкая обида.
— Доверие не выстраивается по щелчку пальца, — сказала она, поднимаясь со стула. — Но раз уж мы теперь связаны узами и крови и магии, то стоит хотя бы приоткрыть свою душу. Иначе этот союз сгниет изнутри, как и сказал Киф.
Она подошла к камину, где еще тлели угли, и ловко расстелила на полу подобие лежбища — мягкую подушку, набитую перьями, и плотное шерстяное покрывало, а после кинула на Зейна многообещающий взгляд.
— И ты не сможешь избежать этой участи, как и я... Спи здесь. У огня теплее, — бросила она через плечо и, не дожидаясь ответа, ушла в свою спальню, тихо закрыв дверь.
Зейн поднял бровь, глядя на приготовленное место. Он явно не собирался следовать ее совету спать на полу, как прислуга, оставшись сидеть на стуле и откинувшись на спинку, переводя взгляд на окно. За стеклом начиналась утренняя симфония леса. Небо медленно меняло цвет с чернильно-синего на грязно-серый, а затем и на бледно-золотистый. Туман, еще недавно плотный и удушливый, начал редеть, поднимаясь клочьями вверх, словно испаряясь от первого прикосновения солнца. Природа просыпалась и где-то в вышине, ухнув последний раз на прощание ночи, скрылась в дупле сова. В кронах старых сосен зашуршали белки, вдалеке, за холмом, протяжно взвыл волк, призывая стаю возвращаться в логово до наступления полного дня.
Зейн почувствовал, как в теле закипает бунтующая энергия. Сидеть в четырех стенах было выше его сил. Он бесшумно поднялся, расправил плечи и вышел из дома, не закрывая дверь — замок здесь был лишь формальностью для живых, а не для таких, как он.
Лес встретил его прохладой и запахом влажной хвои. Зейн направился к опушке, желая осмотреть ближайший город издалека. Он остановился у края мрачной чащи, сливаясь с тенями деревьев. Внизу, в лощине, лежал просыпающийся город, с вьющимся из труб сизый дымом. Зейн различал фигуры людей, еще мелкие, как муравьи: пекарь, широко зевая и отряхивая от муки холщовую скатерть; пастух, кутаясь в плащ, гнал за пределы города ораву коз, лениво бредущих на поля; прачка с тяжелой корзиной белья на перевес шла к ближайшему ручейку, который в это время года был почти иссохшим, обнажая скользкие камни. И над всем этим, перекрывая звуки утра, разлился колокольный перезвон. Новоотстроенная церковь с высоким шпилем созывала жителей внутрь на службу. Звук был гулким, навязчивым, будто требующим подчинения.
Внутри Зейна в этот момент разлилось непонимание, переходящее в глухое несогласие. Принуждение к вере? Какой бред. Раньше, в его время, людей учили верить в то, что они едины с миром и природой, что кровь земли и самих богов течет в их жилах. А теперь? Рабы одного невидимого хозяина, волю которого несут многочисленные «слышащие» в богатых одеждах. Это было лишь цирковое представление, где зрителям продавали страх под видом спасения. Не удержавшись, он тихо спустился к городу, сливаясь с пока еще густыми тенями. Проклятие имело и плюсы, давая шанс становиться частью теней без какого-либо труда. Не просто прятаться в ней, а растворяться, делая свои очертания размытыми, как дым. Он скользил вдоль стен, избегая взгляда любого из живых, словно призрак, не отбрасывающий собственной тени.
Блуждая по еще просторным от отсутствия людей, кривым улочкам и закоулкам, он наблюдал. Жизнь изменилась. Дома стали каменнее, суровее. В глазах людей, даже ранних пташек, он читал не ту свободную волю к жизни и удовольствие от каждого дня, а загнанный страх. Бедность казалась более острой, а улыбки — более редкими. За углом старой таверны послышались перемолвки. Двое пьяниц, видимо, не нашедшие дороги домой с вечера и решившие похмелиться новым вином, брели, шатаясь.
— Говорю тебе, Бран, новое слово истинно, — прохрипел первый, высокий и тощий, с редкой бороденкой, в которой застряли крошки хлеба. Он споткнулся о камень, но товарищ удержал его. — Церковь дает возможность, порядок, структуру. Ты понимаешь? Раньше что было? Хаос! Каждый молился кому хотел, жертвы приносил кому вздумается. А теперь... теперь есть один Бог, один путь, одна истина.
Бран, приземистый мужчина с красным носом и глазами, налитыми кровью, фыркнул и оттолкнул его:
— Порядок? Ты называешь это порядком? Я помню, как было раньше. Моя мать, дай ей Дану покоя, знала травы. Она лечила лихорадку настойкой из вереска, раны заживляла травами, что в лесу можно найти, стоило лишь выйти. А теперь? Теперь священник говорит, что это дьявольщина. Что только его молитвы могут исцелить. — Он горько рассмеялся, но смех перешел в кашель. — Моя сестра умерла прошлой зимой, Конн. Три дня священник молился над ней, кропил святой водой. Ведьма с холма, та, что живет за ручьем, помощь предложила, но мы побоялись. Побоялись, что соседи увидят, донесут. И что в итоге? Сестра сгорела в лихорадке, а священник получил нашу последнюю овцу за «утешение».
Конн покачал головой, в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение, но он быстро справился с ним:
— Ты говоришь о ведьмах, как о благодетелях. А я видел, что они делают. Старого МакГилла помнишь? Его коровы начали дохнуть одна за другой как только он отказался платить ведьме за «защиту». Случайность? Не думаю. Они требуют плату, Бран. Всегда требуют. А церковь... церковь дает спасение бесплатно.
— Бесплатно? — Бран остановился, схватив товарища за плечо так крепко, что тот поморщился.
— Бесплатно, говоришь? А десятину? А подарки на праздники? А землю, что отобрали у старых семей и отдали монастырю? Это бесплатно? Моя семья три поколения обрабатывала тот клочок у реки. А теперь там монахи разбили сад, а мы... мы батрачим за еду.
Конн вырвался и сделал шаг назад, его лицо исказила гримаса гнева:
— Это испытание веры! Так сказано в писании. Господь испытывает нас, чтобы мы стали сильнее. А ведьмы... они искушают, предлагают легкий путь. Зелье от боли вместо молитвы. Заговор на урожай вместо труда. Они ослабляют дух, Бран. Делают нас зависимыми от их колдовства.
Бран рассмеялся, с толикой горечи, что даже Конн на мгновение замолчал.
— Я видел зависимость, друг мой. Я видел, как люди ползают на коленях перед алтарем, моля о чуде, которое не приходит. Я видел, как дети умирают, потому что священник сказал, что «на то воля Божья». А ведьмы... спасли троих детей в нашей деревне. Троих! И не взяли ничего, кроме горсти соли и обещания помнить.
— Помнить что? — Конн приблизился, тыча пальцем в грудь Брану. — Помнить старые времена, когда мы поклонялись камням и деревьям? Когда приносили жертвы кровавым богам? Ты хочешь вернуться к этому? К идолопоклонству?
— Это не были идолы! — Бран закричал так громко, что из ближайшего дома послышался лай собаки. Он понизил голос, но в его шепоте было больше силы, чем в крике. — Это были боги, что жили с нами. Дану, что дала нам землю. Луг, что учил нас ремеслам. Бригита, что хранила очаг и исцеляла. Они не требовали храмов из камня. Им достаточно было рощи, источника, холма. Они были частью мира, а не над ним. А твой Бог... он далеко. На небесах. Ему нет дела до наших страданий, пока мы не заплатим.
Конн покачал головой, и в его глазах блестели слезы — от пьянства или от эмоций, Зейн так и не смог понять:
— Ты говоришь как еретик, Бран. Тебя могут сжечь за такие слова. Ведьм сжигают. И тех, кто их защищает. Ты хочешь закончить на костре?
— А ты хочешь жить на коленях? — парировал Бран, и его голос дрогнул. — Я видел, как сожгли старую Мэйр. Помнишь ее? Она принимала роды у половины деревни. Знала, какие травы дать, чтобы ребенок родился здоровым, как остановить кровь. И что она получила? Обвинение в колдовстве. Потому что отказалась отдать землю монастырю и отречься от по сути своей жизни. Потому что сказала, что священник не имеет права забирать последнее у вдовы. — Бран вытер рукавом глаза. — Они связали ее и тащили к костру, а она кричала, что боги видят эту несправедливость. И знаешь что? Никто не заступился. Все стояли и смотрели, как горит женщина, что спасла их детей.
Конн молчал. Его лицо побледнело, и он отвернулся, глядя на землю.
— Вот оно что, — Бран горько усмехнулся. — Страх. Вот что принесла новая вера. Страх соседа. Страх доноса. Страх сказать то, что думаешь. Раньше мы боялись гнева богов, если нарушим законы гостеприимства, если предадим род. Теперь мы боимся друг друга.
Конн поднял на него глаза, и в них была такая боль, что Брану стало жаль товарища:
— Что нам делать, Бран? Мир изменился. Мы не можем остановить это.
— Нет, не можем, — согласился Бран, кладя тяжелую руку на плечо Конна. — Но мы можем помнить. Помнить, кто мы. Помнить, во что верили наши предки. И если придет время... если ведьма попросит помощи, не отвернуться. Не бросать камни. Это все, что мы можем, но уже не молчание.
Они постояли молча, слушая, как где-то вдалеке звонят колокола, призывая на утреннюю службу.
— Пойдешь? — спросил Конн.
Бран покачал головой:
— Нет. Сегодня я помолюсь по-старому. У источника, где еще стоит камень с рунами. Может, Дану услышит меня.
Они разошлись в разные стороны — один к церкви, другой к лесу. А Зейн в тени арки сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя глубокие отметины. Гнев, горячий и едкий, поднялся в груди. Ему стало мерзко слушать этот бред. Рука сама потянулась к рукояти кинжала, и он уже хотел выйти на свет, показаться из мрака и популярно объяснить, что на самом деле стоит за верой ведьм и прочих духов. Что сила не в молитвах, а в крови и земле, но опомнился.
Носок его сапога предательски показался из тени на свет, и он тут же отступил назад, растворяясь во тьме. Плюнув на землю от бессилия, он развернулся. Все так же скрываясь в тенях, покинул город, поднимаясь обратно к лесу. Бренные мысли мелькали в ушах. Незнание и тупость могут заводить людей в еще большую яму, из которой не спасет ни один бог, старый или новый. И в этом мире, где сжигают тех, кто помнит истину, ему и Кейре придется несладко.