9.
— И что же, будешь гонять меня по поручениям или же опыты ставить?
Зейн шел за ведьмой неспешно, прогуливаясь и не упуская возможности рассмотреть мир живых. Деревья не шептались между собой могильными перифразами, наоборот, они шелестели листвой и скрипели кронами, тянулись к луне, будто даже ее холодный свет был способен помочь им вырасти куда выше. Рыхлый чернозем поглощал каждый шаг, окутывая мокрой от ночной росы травой. Непривычный воздух, несущий ветром свежий аромат леса. Взгляд то и дело метался из стороны в сторону, выдавая неприкрытое любопытство. Кира усмехнулась, замедляя шаг и повернувшись в пол-оборота.
— Может и опыты, но тогда один уже в процессе. Смотришь так, будто леса не видел никогда.
Опомнившись уже в конце, ведьма поджала губы, прерывая поток словесного дознания. На мгновение она и позабыла, что перед ней не городской житель и не колдун с окраины.
— Извини. Как давно ты...?
— Как давно что? Умер? Твоих родителей еще даже в планах не было, — обгоняя девушку ответил Зейн, не останавливая ищущего отличия от того, что он помнил, взгляда.
Между рослыми стволами показались очертания каменных домов вдалеке и он не смог отказать себе в желании посмотреть поближе. Остановившись лишь на краю перед обрывом, оперся о кору рукой, рассматривая темноту в окнах крошечных домов и улочки между ними.
— Что за город?
— Голуэй, — с долей личной зависти ответила ведьма, подойдя ближе, но все еще скрываясь в тени. — Но если не хочешь быть принятым за монстра из глуши, то лучше не смотри так нагло. Люди там... не своенравные, верят уже не в главенство природы, да в силу духов, а скорее в символы и легенды, навязанные пришлыми вероисповедателями.
— От чего же?
— Долго объяснять, — попыталась закончить распросы Кейра.
— Я выгляжу так, будто ограничен во времени...?
Тяжелый выдох с облаком теплого пара сошел с губ девушки, а глаза усердно делали вид, что светлячок на травинке возле ее ноги обязан быть не обделен пристальным вниманием.
— Теперь там правят другие Боги. Точнее один. Вера - штука переменчивая, как оказалось. Иногда из города в город странствуют несущие христианскую веру монахи. Вот и до сюда как-то добрались. Да так активно внушали людям истинно правильный образ жизни и мысли, что, как понимаешь, тут уже никто не возносит молебни к Дану или другим. Да и нас тоже теперь считают одними из тебе подобных.
Зейн перевел заинтригованный взгляд на девушку, медленно поднимая брови в легком неверии.
— Мне подобных? Весьма дипломатично, совушка.
Ведьма расширила глаза, заморгав от смущения своих же слов.
— А что? Ты по своей сути демон, по крайней мере для них точно... Стоп, кто?!
Зейн тихо рассмеялся, повернувшись и намереваясь продолжать путь дальше.
— Если еще и голову повернешь без хруста в шее, то точно совушка. Не от мира сего они — горделивые одиночки со взглядом, трескающимся от знаний и опыта. Хотя..., — глаза прошлись от лица до ног ведьмы и обратно, — ...может тут и прокол в схожести...
Фигура мужчины скрылась за широкой листвой, оставляя ведьму пару секунд осознавать новое прозвище.
Луна уже успела переместиться дальше по небосводу, пока в столбах просвета не начали просматриваться очертания невзрачного дома. Туман здесь будто не рассеивался никогда. Он стоял над пустырем густой пеленой, пропитанной запахом прелой листвы и чего-то, что не имело названия — лишь ощущение: холод в затылке, шорох за спиной, когда никто не шел. Забор, судя по всему когда-то бывший оградой, теперь представлял собой скелет из перекошенных досок, вросших в землю под немыслимыми углами. Гвозди, когда-то крепившие их, проржавели в черную труху, но доски держались – не плотницким делом, а упрямством самой земли, что не хотела отпускать их в небытие. Между щелями пробивались костлявые пальцы корней, обвитые мхом цвета запекшейся крови. За этой преградой начиналось то, чего не видели чужие глаза. Воздух над участком колебался, как поверхность болотной воды — не дрожью жары, а живым дыханием барьера. Это была не стена, а отсутствие, пустота, в которой гасли лучи света и замолкали звуки.
Путник, забредший слишком близко, чувствовал лишь внезапную слепоту в душе. Даже не физическую, а ту, что лишает способности понимать, что перед тобой. Деревья леса по периметру росли внутрь кронами, корнями упираясь в невидимую черту, будто отталкиваясь от того, что скрыто. Их листва шептала заклинания, выученные за столетия стражи.
Внутри дом стоял подавленный собственной тяжестью — покосившийся сруб из бревен, чья кора давно сгнила, обнажив древесину, похожую на иссохшую кожу. Окна были узкими, как раны, затянутыми пленкой из пергамента, на котором проступали тени - не от солнца, а от движений внутри. Крыша, покрытая треснувшим срубом, оседала к центру, будто невидимая рука давила на нее сверху. Из трубы не шел дым - лишь иногда извивалась струйка тумана, черного, как смоль.
Зейн остановился перед незримой чертой, как вкопанный.
— Дальше мне хода нет, как раз для таких, как я сделано, - со злорадной ухмылкой проговорил Зейн, облокотившись о дерево.
Кейра закатила глаза, уже было пройдя дальше, напрочь забыв про защитный круг. Он был установлен еще ее с сестрой предшественницами, а она мало что о них знала, Тара выдавала крупицы знаний, каждый раз обходя эту тему, стоило лишь заикнуться о тех, кто тут жил до них. В свое время Кейра перестала пытаться узнать больше, а сестра с облегчением перестала сопротивляться.
— Шуруй, ты связан со мной, так что тебя пропустит. Должно...
— Звучит ободряюще, так и сквозит уверенностью в своих словах.
Зейн сделал шаг вперед, на мгновение остановив движение перед самой чертой, но все же шагнул, ожидая действия защиты. Секунда, две, три, но вокруг гробовая тишина. Хмыкнув, переступил границу уже второй ногой, дожидаясь Кейру.
В доме ведьм в это время стояла гробовая тишина. Навеянная гостями тьма в доме задышала, как старый, израненный зверь, лежащий у камина. Пламя потрескивало, бросая тени, которые не шли за ритмом огня, а вскрикивали в такт с чем-то далеким, подземным. Киф, лежащий на половицах, почувствовал, что земля его ведьмы теперь носит еще странный и отдаленно похожий шаг. Нос пару раз втянул воздух и тогда прорезалось. Не звук. Не шаг. Не скрип досок. А запах. Он ворвался в ноздри, как лезвие в горло — сухой мох, пропитанный кровью, что уже не красна, а черна, как смола. Под ней — запах расплавленного свинца, обугленной бумаги и еще — сладкий, почти цветочный аромат, но с металлической горчинкой, будто кто-то раздавил в ладони сердце мертвой птицы и смешал его с лепестками роз, выращенных на кладбище. Запах проклятого, но не того, что ходит по земле. Нет. Это был запах разлома — трещины в мире, через которую просочился тот, кого даже тени не признают.
Кат Ши не шевельнулся. Но внутри него что-то всколыхнулось. Как будто в груди, под ребрами, раздался хруст костей, переломанных не в бою, а по желанию. Его шерсть вздыбилась от признания схожего. Демоническая часть, спящая под маской, поднялась возле сердца. Она не была «внутри», она была им. Просто до этого времени носила шкуру, чтобы не пугать хозяйку. А теперь время шкуры кончилось.
Он поднялся, как что-то, что только сейчас вспомнило, как ходить на двух ногах. Половицы скрипели под его новым весом. Тело удлинялось, сжималось, перестраивалось, как если бы плоть была глиной, а кости —проволока в руках безумного кузнеца. Плечи стали шире, спина изогнутой, лапы растянулись в тонкие, сухожильные руки, покрытые черной шерстью, но с когтями, длинными, как стилеты, и острыми, как зубы древнего змея. И пусть лицо осталось кошачьим — вытянутое, с высокими скулами, обтянутыми кожей, которая теперь не просто черная, а поглощала свет, как уголь. Уши — огромные, заостренные, дрожащие от каждого шороха в ночи. Глаза засияли, как два миниатюрных месяца, отражая не огонь, а пустоту за ним.
Окно было приоткрыто. Ветер, несущий запах проклятого, ворвался внутрь, и Кат Ши вдохнул его. Он выглянул — за домом лес, еле засыпанный первым снегом, который уже не был белым, а казался серым, как пепел после ритуального костра. И по тропе, обрамленной искаженными елями, шли двое. Сестра хозяйки, а рядом с ней — он. Не человек. Не дух. Не демон в обычном смысле. Это была дыра, одетая в человеческую форму. Его тело было слишком гладким, без теней, как восковая фигура, освещенная изнутри черным светом. Он не шел, а просачивался сквозь пространство, как дым через щели в двери. Его шаги не оставляли следов, они стирали следы, что были до него.
Кат Ши поднял голову и встал на крыше, как будто он всегда там был, и только теперь мир заметил его существование. Луна, полная, холодная, как монета, выброшенная в могилу, осветила его силуэт: худощавое, почти скелетное тело, покрытое шерстью, с кошачьими ушами, хвостом из костей, и руками, сжатыми в кулаки. Он поднял лапу, ту, где когти были длиннее, и на запястье завиднелся ошейник, на котором проступили мерцающие руны, написанные его договором с Тарой. Когти коснулись ошейника, а под ним на досках крыши раскрылась печать.
Руническая печать зазвучала его голосом: «До трех лунных фаз, пока не будет снята печать, пока не будет крови, пока не будет... имени».
Кат Ши улыбнулся и улыбка разорвала его морду от уха до уха, обнажив ряды острых, как бритвы, зубов. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел на проклятого и в этом взгляде было и признание и вызов. Ночь только начиналась, а Киф только проснулся.