7.
Резкий поток ветра всколыхнул листву деревьев, присыпанную пока еще призрачным слоем снега, опрокидывая его прямиком на головы. Прическа ведьмы растрепалась, покрывшись инеем, но хоть какой-то порядок соорудить удалось из промокших волос. Колыхания отдельных прядей постоянно меняли за счет своих движений узор, которым загробный снег старался украсить вороные волосы. Будто совсем не страшилась мороза или терпела, пытаясь казаться более стойкой, чем была по сути. Вот только время от времени руки все таки сжимались, распространяя горячую кровь вдоль пальцев и на толику согревая подмерзшие запястья.
— Ну хватит, если тут откинешься, толк будет лишь для искаженных. И они с радостью свежей душой потрапезничают, а остальное пойдет на десерт падальщикам. — произнес Зейн с ноткой раздражения.
Схватив ее за руку, он вспомнил недалеко возле вечно замерзшего ручья малую, но более-менее тихую опушку. Всяко лучше, чем идти на виду у нежити по открытой дороге.
— Искаженным? Падальщикам? — раздался шепот девушки.
У парня на лбу появилась еще парочка трещин от возмущения. В голове барабанила мысль, что, возможно, он еще никогда так не ошибался с выбором.
— Ты и про них не слышала...?
— Я же каждую ночь свежим могильным воздухом на этой стороне дышу, для кожи полезно. Вот ты "живой пример".
Вскинув ее руку к верху и притянув к себе так, чтобы ее ноги еле доставали до земли, а вскрик потух под его ладонью поверх ее рта, Зейн прошипел.
— Если не знаешь ничего о том, куда идешь, то ты либо по-настоящему отчаянная или откровенно недалекая..., — начал вскипать от негодования парень, пока не отвлекся на сторонний зов. — Тишину поймай на мгновение.
До слуха донесся почти незаметный хруст, словно что-то втаптывало свежий слой под тяжелой поступью. Опустив руку девушки и позволив ей почувствовать вновь мороз под ногами, он подтолкнул ее к дереву, задвигая за рослый ствол и прикрывая собой. Из затемненного покрова показались сначала почти расплывчатые, а после уже явно очерченные два облика. Медленно двигаясь вместе с Кейрой за ближайший валун, он почти молился, чтобы она не подала ни звука, а ступня не наступила по несчастливой случайности на сухую и промерзшую ветку.
— Кто они...? — в полголоса спросила ведьма, ошарашено смотря то на парня, то на тех, кого он меньше всего хотел бы встретить сейчас.
Зейн тут же положив руку на ее макушку и опустил ниже, скрывая за каменным укрытием и прикладывая указательный палец к своим губам.
— Здесь царит вечный сумрак, а клятвы, данные при жизни становятся не больше, чем забытым прахом над болотом. Сид — это тебе не просто холмы из тумана, да с тиной на берегах. Это гниющие врата в царство мертвых, здесь время спит, но не умирает. Тут ветер шепчет стонами ушедших и нерожденных. А они, — взглядом янтарных бликов кивнул в сторону двух остолбеневших фигур, — Туата Де Дананн, теперь уже не более, чем призраки былого величия.
— Тоже проклятые? — почти бесшумно спросила Кейра.
— Эти? Эти уже да. Сам народ был прекрасен, глаза — зеркала звезд, голоса — песнь, что рождали весну. А когда пришли смертные, грубыми шагами нагромождая священные круги, Туата ушли под землю — не в бегство, но в добровольное изгнание. И уже здесь их души начали терять очертания, а память — вкус. Многие из них начали меняться. Загробный мир живет и дышит, кормится слабостью. И те из Туата, чьи сердца не были выкованы из воли, начали гнить изнутри. Их кожа, некогда белая, покрылась трещинами, будто кора древнего дуба, пораженного гнилью. Глаза, раньше сиявшие, как пламя Самайн, теперь горят холодным, болезненным светом — взглядом, что высасывает тепло из живых. Лица — маски скорби и насмешки одновременно, ибо они помнят, кем были.
— Лучше под тряпье не заглядывать? — с нервным смешком спросила ведьма.
Зейн закатил глаза, снова шикая на неугомонную спутницу.
— Они — наблюдатели. Не судьи, не карающие небожители, лишь безмолвные свидетели человеческой глупости, страха и жадности. Обычно стоят в тенях, прячутся за корнями мирового древа, следят, как смертные рвут друг друга на части ради золота, власти, любви — всего того, что Туата давно перестали понимать. Не говорят, не вмешиваются. Местные Сидские демоны и искаженные тени, что ползают по краю реальности, жаждущие не крови, а воспоминаний.
— Тогда чем опасны то так, что ты мне рот затыкал? Ну посмотрят, понаблюдают.
— Они крадут имена, мечты, последние мысли перед смертью — все, что еще теплится в людях. У них давно нет ничего своего, кроме боли от утраченного совершенства. Пока ты тут — за тобой наблюдают. Не с ненавистью, но не с милосердием. С тоской тех, кто был слишком прекрасен для этого мира... и слишком слаб, чтобы остаться таким навсегда.
Создания медленно шли мимо, почти плыли, что позволяло надеяться, что они не станут останавливать свой ход ради не таких уж и достойных целей для внимания. Зейн не считал минут, но каждый стук сердца девушки, отдающийся через ее руку, все еще зажатую в его собственной, позволял хотя бы примерно понимать сколько прошло времени. Вот только сердце ведьмы походу пробежало целый лес туда и обратно.
— Сбиваешь... Успокойся.
Кейра с выдохом вырвала свою руку из мужской, сдвинув в наигранной угрозе брови, и обняла себя за плечи. Зейн посмотрел на нее искоса, понимая, что ведьма точно зачахнет таким темпом, а для него такой исход не подходит. Не сейчас. Обернувшись в последний раз на поиски бывших благородных существ, он облегченно выдохнул, так и не распознав ничего похожего на горизонте. Пара шагов вперед, но все еще за каменной преградой. Глаза рыскали по земле, а пальцы разгребали снег, силясь найти чем развести огонь. Отсыревшие ветки — слабый источник для огня, но выбирать не приходилось. Резко выдвинутая девичья рука с огнивом на ладони и пучком иссушенных трав показалась перед лицом. Лучше, чем ничего. Кивнув и сгребая предложенное, за пару минут парень все таки смог соорудить мало-мальский, но огонь. Девушка уже побледнела и пришлось пододвинуть ее поближе к пламени, а самому откинуться на ледяную поверхность камня, наблюдая за танцующими и отблескивавшими искрами на снегу от костра. Переливы алого сразу утянули разум в даль, к которой он так не хотел возвращаться, но настойчиво приходил к ее воротам...
Взмах, рассекающий воздух, прямиком в висок ударом. Даже не пытаюсь понять чем именно, нет смысла, будто это могло бы изменить исход. Темнота перед глазами с редкими и утихающими вспышками и провал в неизвестность. Тело обмякло, переставая слушаться и отвечать отчаянным командам вернуться в лапы контроля. Лишь сбитый с толку голос рассудка, не понимающий что вообще произошло давил изнутри, стараясь вырваться. Хотя... если подумать... Мало ли было тех, кому он успел насолить и кто уже во всех деталях придумал как со ним расправиться можно. Это сейчас пустив ему кровь, самой живой крови и не увидишь, даже под несколькими бутылками потина или эля. Нет, точно таких злопамятных было много, на пальцах рук не пересчитать, пришлось бы еще на ногах брать в расчет. Он не думал, что им нравился расклад стать неожиданно для себя пострадавшими от чужой нужды, да вот только иного выхода не видел. Голод и желание жить разрывали в клочья любые попытки мук совести взять верх, если она еще существовала в его сердце или где там обычно ее местонахождение ей же и приписывают. Он не разбирал кто передо ним, какого ранга, чести или положения, они даже не имели четких черт лица, если становились целями для очередной вылазки, вот только стариков не трогал, да бедолаг с положением похожим на его или того хуже. Может большими приличиями его и не наградили при рождении, но и ублюдком без принципов назвать себя он бы не смог. Что он знал точно, так это где и какой именно товар можно было с большей выгодой продать за горстки драгоценного металла. Цена выживания разнилась, но было плевать, лишь бы хоть что-то положить в рот и притупить резь желудка внутри. Знал же, что когда-нибудь удовольствие от преследовавшей его удачи сменится и заставит пожалеть о расслаблении в бдительности.
Сколько он пробыл в прострации одним фоморам известно, но тьма обволакивала так настойчиво и долго, что он уж было начал думать о слишком бесславном конце своей и так не сильно продолжительной жизни. Глаза открывались медленно и с непреодолимой тяжестью, словно веки были склеены между собой и ресницами и переплелись намертво. С тихим стоном наконец-то разлепив их, мелкая крошка попала в глаза — уже засохшая и запекшаяся кровь. Сильно приложили. Пришлось возвращать зрение, усиленно моргая, как раз и к свету вокруг смог приспособиться. Правда света того было не то, чтобы прям много. Приглушенный или даже тусклый, мало что можно было различить.
Звуки сливались в одно монотонное бормотание, слов не разобрать было сначала, пока характерное шуршание ножен не послышалось возле уха.
— Эй, тебе точно не холодно?
Мысли в миг улетучились, как и не особо четкие образы. Тонкий девичий палец упрямо тыкал его в плечо, походу проверяя не вышел ли из него еще весь оставшийся дух.
— О себе думай, а не о том, кто на ладан дышит...