34 глава
Вероника
Этот день начался так же, как и предыдущий - с крика. С голоса отца Майкла, который требовал, чтобы я немедленно спустилась вниз и подала завтрак. Я не спала почти всю ночь - лежала в комнате Корнелиуса, смотрела в потолок и слушала, как тикают часы на стене. Тик-так, тик-так. Как капельница в больнице. Как отсчёт времени до того момента, когда я снова сломаюсь.
Корнелиуса не было рядом. Он ушёл рано утром - куда-то по делам, сказал, что вернётся через пару часов. Я осталась одна. Переоделась в форму горничной, привела себя в порядок как могла - причесала спутанные волосы, умылась холодной водой из кувшина, затянула потуже фартук. В зеркале на меня смотрело бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Синяк на скуле уже пожелтел, но царапина на щеке всё ещё саднила - от того осколка разбитой кружки. Я провела пальцами по шершавому рубцу, потом отдёрнула руку. Подошла к двери, прислушалась. В доме было тихо - только где-то наверху шаги и приглушённые голоса. Майкл и его отец о чём-то разговаривали - негромко, но напряжённо. Я не разбирала слов, только интонации - жёсткие, колючие.
На кухне я налила кофе. Чёрный, крепкий, без сахара. Поставила кружку на поднос. Добавила сахарницу, молочник, ложечку. Мои руки дрожали - я пролила немного на поднос, вытерла тряпкой. Пошла в столовую.
Отец Майкла сидел на своём месте - во главе стола, в том же бархатном халате, что и вчера. Сегодня он был без перстней - только гладкие, жёлтые от старости пальцы, унизанные вздутыми венами. Халат распахнулся, обнажая волосатую грудь, и я отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает жар - не от смущения, от страха. Он не смотрел на меня, когда я вошла - листал газету, хмурился, что-то бормотал себе под нос. Газета была старой, пожелтевшей - он привозил их с собой из города, пачками, и читал каждое утро, хотя в них не было ничего нового.
- Ваш кофе, - сказала я, ставя чашку на стол. Мои пальцы скользнули по фарфору - кружка чуть не упала, но я успела подхватить. Он не заметил.
Он поднял голову. Посмотрел на меня. Долго, пристально, как в тот первый день, когда взял за подбородок. В его глазах не было ничего человеческого - только холодное, оценивающее любопытство. Как у кота, который играет с мышью перед тем, как съесть.
- Подойди, - сказал он.
Я замерла. Внутри всё оборвалось.
- Я сказал - подойди.
Я подошла. Замерла в шаге от него. Пол под ногами казался зыбким, как болотная трясина.
- Ближе, - он потянулся, схватил меня за руку, дёрнул. Пальцы его были горячими, сухими, скользкими - как кожа ящерицы. Я упала на колени, ударившись коленями об пол. Боль пронзила ноги, в глазах потемнело - от боли, от страха, от неожиданности. Я вскрикнула - коротко, сдавленно.
- Что вы...
- Молчи, - он сжал моё запястье. Кости хрустнули - я почувствовала, как они трутся друг о друга, как сухожилия натягиваются до предела. Его пальцы были неумолимы, как капкан. - Ты мне нравишься, девочка. Ты не такая, как другие. В тебе есть огонь. Я чувствую.
- Отпустите, - прошептала я. Голос сел, превратился в хрип.
- Не спеши, - он притянул меня ближе. Я чувствовала его запах - старый табак, дорогой одеколон, пот. Пахло так же, как в той комнате. Как Волков. Я закрыла глаза, и передо мной встало его лицо - Волкова - лысый, с золотым зубом и хищной улыбкой. Руки сжимали мои бёдра, тело наваливалось сверху, тяжелое, как бетонная плита.
- Пожалуйста, - я попыталась вырваться. Он сжал сильнее. В глазах вспыхнули белые искры - от боли, от отчаяния, от того, что я не могла дышать.
- Не дёргайся, - он встал, навис надо мной. Я смотрела на его халат - синий бархат, золотые пуговицы с выгравированными гербами. На его руки, которые лежали на моих плечах - старые, с пигментными пятнами, но сильные. На его лицо - старое, морщинистое, с жёсткими складками у рта и холодными, как у змеи, глазами. - Ты будешь делать то, что я скажу. Ты - прислуга. Прислуга не отказывает хозяину. Ты здесь для того, чтобы служить. Моему дому. Мне.
Я закрыла глаза. Считала про себя. Один, два, три, четыре, пять. Вдох - выдох. Вдох - выдох. Шесть, семь, восемь, девять, десять. Мысленно я была далеко - в саду, где цвели пионы, где Арсений читал мне стихи, где Корнелиус подавал чай на веранде. Я была там, а не здесь.
- Отпусти её.
Голос Майкла. Я открыла глаза. Он стоял в дверях - бледный, с красными глазами, в мятой рубашке, которая выбилась из брюк. В руке - стакан с виски, хотя было только утро. Стекло дрожало в его пальцах, отражая свет лампы. Он выглядел так, будто не спал всю ночь - под глазами залегли чёрные тени, лицо осунулось, щетина на щеках стала жёстче, гуще. Ворот рубашки был расстёгнут, открывая ключицы.
Отец не отпустил. Посмотрел на сына. В его глазах мелькнуло что-то - презрение, насмешка, уверенность в своей безнаказанности.
- Не лезь, - сказал он. - Это не твоё дело. Она - прислуга. Я хозяин. Я имею право.
- Она - моя горничная, - Майкл шагнул в столовую. Голос его был тихим, ровным - страшным, как шорох змеи в траве. - Я решаю, что с ней делать.
- Ты решаешь? - отец усмехнулся. - Ты, который не может удержать женщину? Которой никого не трахал, уже бог знает сколько. Который живёт один в этом огромном доме, как старый холостяк? Ты даже своего брата не смог защитить. Ты позволил ему повеситься.
Майкл замер. Я видела, как побелели его костяшки, сжимающие стакан. Как напряглись мышцы на его шее. Как дёрнулся глаз - мелко, нервно, неуправляемо. Его дыхание стало чаще, грудь вздымалась и опускалась, как кузнечный мех.
- Отпусти её, - повторил он.
- Или что? - отец не отпускал. - Ты ударишь меня? Ты, мой сын, ударишь своего отца? Ты поднимешь руку на того, кто дал тебе жизнь?
Майкл молчал. Смотрел на отца - и в его глазах была ненависть. Такая же, как у меня. Такая же, как у всех, кого когда-либо касались эти руки. Такая же, как у его матери перед тем, как она вскрыла себе вены в ванной.
- Корнелиус, - сказал Майкл. - Забери её.
Корнелиус появился из коридора. Быстро, бесшумно, как тень. На его лице не было ни страха, ни удивления - только спокойная, вымуштрованная годами выдержка. Он подхватил меня под мышки, поднял - я повисла на его руках, как тряпичная кукла, не в силах пошевелиться. Ноги мои не доставали до пола, они болтались в воздухе, как у повешенной.
- Отпусти, - сказал он отцу Майкла.
Тот нехотя разжал пальцы. Один за другим - медленно, с явным сожалением. Моя рука упала вдоль тела - в запястье тут же запульсировала боль.
- Ты ещё пожалеешь, - сказал он Майклу. - Ты и эта девка. Я сделаю так, что вы оба поплатитесь. Я здесь хозяин. И никто не укажет мне, что делать.
Корнелиус вывел меня из столовой. В коридоре я прислонилась к стене, тяжело дыша. Стена была холодной, шершавой - я прижалась к ней лбом, пытаясь успокоиться.
- Ты как? - спросил Корнелиус. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась тревога.
- Нормально, - я не чувствовала ног. Они стали ватными, чужими, как будто принадлежали не мне. - Что он сделает?
- Ничего, - Корнелиус покачал головой. Но я знала что он врёт.
- А Майкл позволил бы ему изнасиловать меня, если бы не вошёл?
Корнелиус молчал. Я знала ответ. В его глазах я прочитала всё - сомнение, страх, отчаяние.
- Иди в комнату, - сказал Корнелиус. Голос его был ровным, но я чувствовала - что-то не так. Он не смотрел на меня. Смотрел в пол, на свои руки, в окно - куда угодно, только не на меня. - Я приду через час. Не выходи.
Я хотела спросить зачем. Зачем ждать час? Зачем запирать меня в комнате, если я и так никуда не денусь? Но не спросила. Потому что в его глазах я увидела то, что видела уже много раз - страх. Не мой. Его. Корнелиус боялся. Не Майкла. Не отца Майкла. Себя.
Я кивнула. Поднялась в комнату - ту самую, где спала прошлой ночью. Села на кровать. Обхватила колени руками. Ждала.
Час тянулся вечностью. Я слышала, как в доме хлопали двери, как отец Майкла кричал на кого-то, как Майкл отвечал - тихо, но жёстко. Потом тишина. Потом шаги Корнелиуса по лестнице. Тяжёлые, медленные, как похоронный марш.
Он вошёл без стука. Руки пустые.
- Вставай, - сказал он. - Ты уезжаешь.
- Куда? - я подняла голову. В ушах всё ещё шумело, перед глазами плыли чёрные пятна.
- Увидишь.
Я хотела спросить ещё, но не спросила. Потому что в его голосе было что-то, что заставило меня замолчать. Что-то, чего я никогда раньше не слышала. Отчаяние.
- А вещи? - спросила я, оглядываясь на пустой стул, где вчера лежала сумка.
- Нет у тебя никаких вещей, - сказал Корнелиус. - Всё, что было - твоё только пока ты в доме. Ты это знаешь.
Я знала. Паспорт остался в кабинете у Майкла - я видела его, когда убрала в столе. Больше у меня ничего не было. Ни зубной щётки. Ни смешного белья. Ни фотографий. Ни прошлого. Только платье горничной, которое было на мне, только боль, только я.
Мы вышли из дома через чёрный ход. Корнелиус шёл впереди, я за ним, спотыкаясь на каждой ступеньке. День была холодный, пасмурный, ветер выл в деревьях, как голодный зверь. Я куталась в тонкое платье, но оно не грело. Оно вообще никогда не грело.
Машина стояла за гаражом - старая, тёмно-синяя, с потёртыми сиденьями. Корнелиус открыл мне дверь, я села на заднее сиденье. Он за руль.
Он вёл молча. Не включал радио, не говорил ни слова. Только смотрел на дорогу - серую ленту асфальта, которая тянулась через лес. В лес. Не в город. В лес.
Я поняла это, когда деревья сомкнулись над нами, когда фонари исчезли, когда дорога стала грунтовой, разбитой, ухабистой. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, кусты папоротника, старые пни, покрытые мхом.
- Корнелиус, - сказала я тихо. - Куда мы едем?
Он не ответил. Только сжал руль так, что костяшки побелели, и я увидела, как дрожат его руки.
Машина остановилась на поляне. Глухой лес, темнота, только свет фар упирался в стену деревьев. Корнелиус заглушил двигатель. Тишина стала оглушительной. Где-то ухала сова. Где-то треснула ветка под ногами невидимого зверя.
- Выходи, - сказал он.
Я не двинулась.
- Выходи, Вероника.
Я вышла. Ноги дрожали - от холода, от страха, от того, что я уже знала, что произойдёт. Я стояла на мёрзлой земле, в тонком платье, босиком - туфли я сняла ещё в машине, они жали. Подошвы холодило. Пальцы ног онемели.
Корнелиус вышел следом. В руке он держал пистолет - чёрный, тяжёлый, с глушителем. Я смотрела на него и не узнавала старика. Его лицо было серым, глаза мокрыми, губы дрожали. Он плакал. Плакал, не скрываясь, как ребёнок.
- Прости, - сказал он. - Я не хочу. Но он приказал.
- Не надо, - прошептала я. - Пожалуйста. Корнелиус. Пожалуйста.
- Я не могу ослушаться, - он поднял пистолет. Ствол смотрел мне в грудь. Его рука дрожала - крупно, тяжело, ствол ходил из стороны в сторону. - Он убьёт меня. И тебя. Так хоть ты умрёшь быстро. Я не дам тебе мучиться. Не как... не как он. Не как они.
- Тогда убей, - я закрыла глаза. - Я не боюсь.
Я не боялась. Правда. После всего, что со мной сделали, смерть казалась не наказанием, а освобождением. Я устала. Устала бояться. Устала просыпаться по ночам от собственного крика. Устала чувствовать на себе чужие руки, чужое дыхание, чужую боль. Устала от этого платья, которое не грело. Устала от грязного матраса на полу, и от тесной каморки. Устала быть никем.
Секунды тянулись. Пять. Десять. Двадцать. Выстрела не было.
Я открыла глаза. Корнелиус стоял на коленях, опустив пистолет на землю. Его плечи тряслись. Он не стрелял.
- Не могу, - сказал он, задыхаясь. - Не могу, прости. Не могу.
Он плакал - громко, взахлёб, как мальчишка. Я смотрела на него и не знала, что делать. Потом опустилась на колени рядом, обняла его - старого, сломленного, такого же потерянного, как я. Его пиджак пах табаком и нафталином. Его руки дрожали.
- Я слабый, - прошептал он. - Я всегда был слабый. Не смог защитить никого. Ни мальчика. Ни тебя.
- Ты не слабый, - сказала я. - Ты не убил меня. Это главное.
- А что теперь? - он поднял на меня красные, опухшие глаза. - Что мне делать? Куда мне идти? Я предал его.
- Ты спас меня, - я вытерла его слёзы рукавом своего платья. - Этого достаточно.
Он долго смотрел на меня. Потом поднялся, помог встать мне. Пистолет остался лежать в траве - чёрный, тяжёлый, никому не нужный.
- Теперь я отвезу тебя к сыну, - сказал Корнелиус. - Он поможет.
- А Майкл?
- Майкл не узнает, - Корнелиус вытер лицо платком, глубоко вздохнул, собирая себя по кускам. - Я скажу, что сделал. Что ты мертва. Он поверит. Ему нужно верить.
Мы сели в машину. Корнелиус развернулся, и мы поехали прочь из леса. Я смотрела в окно на деревья, которые проплывали мимо, и чувствовала, как внутри меня что-то оттаивает. Лёд. Тот самый, который сковал моё сердце много месяцев назад.
- У меня ничего нет, - сказала я. - Ни вещей, ни денег, ни документов, даже паспорта...
- У тебя есть ты, - сказал Корнелиус. - Этого достаточно. Ну а насчёт паспорта... - Он открыл бардачок. - Он у меня.
- А если он не захочет меня брать? Твой сын?
- Захочет, - Корнелиус посмотрел на меня в зеркало заднего вида. - Я его отец. Он меня не подведёт.
Мы въехали в город. Серые пятиэтажки, облупленные фасады, грязный снег на обочинах. Машина остановилась у низкого здания с вывеской «Автосервис. Круглосуточно». Я вышла на асфальт босиком - туфли я так и не надела.
- Пойдём, - сказал Корнелиус.
Дверь открылась, пропуская нас внутрь. Помещение пахло бензином и маслом. За столом сидел мужчина - лет тридцати, коренастый, с короткой стрижкой и внимательными глазами. Он сразу заметил, что я босиком, что на мне только тонкое платье, что я дрожу. Он не спросил, почему.
- Папа, - он встал, подошёл к Корнелиусу. - Что случилось?
- Это Вероника, - сказал Корнелиус. - Она останется у тебя. Найди ей комнату. И одежду.
Денис посмотрел на меня. Я стояла, опустив глаза, и ждала. В груди колотилось сердце. Я боялась. Даже после всего - боялась.
- Здравствуй, - сказал он. Голос был спокойным, без угрозы. Я подняла голову. - Я не кусаюсь. Честно.
Он улыбнулся. Я не ответила.
- Пойдём, - он снял с вешалки куртку и накинул мне на плечи. Куртка была большой, кожаной, пахла табаком и чем-то ещё - может быть, свободой. - Тут недалеко. Успеем.
Я кивнула. Оглянулась на Корнелиуса. Он стоял у машины, смотрел на меня, и в его глазах была надежда. Первый раз за всё время.
- Спасибо, - сказала я одними губами.
Он кивнул. Сел в машину. Уехал.
Я стояла босиком на холодном полу, в чужой куртке, без ничего, и смотрела, как его машина исчезает за поворотом.
- Пойдём, - повторил Денис. - Замёрзнешь.
Я пошла за ним. Не спрашивая куда. Не думая о завтрашнем дне. Просто шла.
Шаг за шагом.