33 глава
Вероника
Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.
Каморка была тёмной, холодной, пахло бетоном и сыростью - тем же, чем и всегда. Я спала на тонком матрасе, брошенном прямо на пол, укрытая старым одеялом, которое не грело. Моё тело болело после вчерашнего - после того, как я бегала по дому, выполняя приказы старика, после того, как мыла его в ванной, чувствуя его старческую плоть под своей ладонью.
- Вставай, - голос Корнелиуса. Тихий, но настойчивый. - Он уже проснулся. Требует завтрак.
Я села. Голова кружилась, в глазах темнело. Я не помнила, когда ела в последний раз - кажется, вчера утром, перед тем как начался этот бесконечный день. Корнелиус сунул мне в руки форму горничной - чёрное платье, белый фартук, кружевную повязку.
- Одевайся. И поторопись. Он не любит ждать.
Я оделась. Пальцы дрожали, пуговицы не слушались, но я справилась. Корнелиус ждал у двери, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. В его глазах я видела что-то, чего не видела раньше - беспокойство. Он боялся. Не за себя - за меня.
На кухне я налила кофе в большую фарфоровую кружку - ту самую, с золотым ободком, из которой отец Майкла пил каждое утро. Поставила на поднос, добавила сахарницу, молочник, ложечку. Пошла в столовую.
Старик сидел во главе стола, одетый в дорогой халат из тёмно-синего бархата. Седина на его голове была аккуратно зачёсана назад, пальцы унизаны перстнями - тяжёлыми, золотыми, с крупными камнями. Он не смотрел на меня, когда я вошла - листал какую-то бумагу, хмурился, что-то бормотал себе под нос.
- Ваш кофе, - сказала я, ставя чашку на стол.
Он взял кружку, поднёс к губам. Отпил глоток. Замер.
Потом его лицо исказилось злобой - такой внезапной, такой страшной, что я не успела отшатнуться. Он швырнул кружку в меня. Горячая жидкость обожгла лицо, грудь, руки. Осколки фарфора разлетелись в стороны, один впился мне в щёку, другой - в ладонь.
- Остывший! - заорал он, вскакивая. - Ты подала мне остывший кофе!
- Я... я только что... - я стояла, прижимая руки к лицу. Кровь смешивалась с кофе, стекала по подбородку, капала на белый фартук.
- Молчать! - он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. - Ещё раз такое повторится - я вышвырну тебя на улицу голую и смотреть буду, как ты там подыхаешь!
- Простите, - прошептала я. - Я сейчас принесу новый.
- Бегом!
Я побежала на кухню. В коридоре столкнулась с Корнелиусом. Он увидел моё лицо - в крови, в кофе, в слезах - и схватил за плечо.
- Что случилось?
- Он... кофе... - я не могла говорить. Слёзы душили меня.
- Иди умойся, - сказал он. - Я сам отнесу.
Корнелиус взял поднос и пошёл в столовую. Я стояла в коридоре, прижимая к щеке окровавленную салфетку, и слышала - не могла не слышать - голос старика, требовательный, властный, и спокойные ответы Корнелиуса. Что он там сказал? Я не разбирала слов. Только интонации - злые, колючие, как осколки той кружки.
Потом из столовой вышел Майкл. Он бросил на меня быстрый взгляд - холодный, пустой - и сказал:
- Зайди и убери.
Я зашла. Отец Майкла сидел на своём месте, спокойный, как ни в чём не бывало. Он даже не взглянул на меня, пока я собирала осколки. Я стояла на коленях, вытирала кофе с паркета тряпкой, чувствуя, как его взгляд - если опустить голову, если не смотреть - всё равно жжёт спину.
- Будешь сегодня мыть окна во флигеле, - сказал он. - Все десять. Чтобы блестели.
Всё утро я мыла окна. Холодная вода обжигала руки, пальцы немели, в ладонях застряли мелкие осколки. Я не вытащила их - не было времени. Потом, натирала полы в гостиной. Потом, чистила серебро. Потом, перебирала картошку в подвале - там, где меня насиловали. Я не плакала. У меня не было слёз. Была только тупая, ноющая усталость, которая заполняла всё тело, как свинец.
Корнелиус избегал меня. Я видела, как он смотрит - украдкой, тревожно. Делал вид, что занят, когда я входила на кухню. Выходил, когда я заходила.
Отец Майкла не отставал. Он находил работу везде - то вытащить ковры и выбить их на улице, то переставить мебель в библиотеке, то почистить канделябры, которые висели так высоко, что я едва доставала до них с табуретки. Он стоял рядом, следил, комментировал.
- Не так. Криво. Медленно. Слышишь, как скрипишь? Как старая телега. Двигайся быстрее.
Я двигалась быстрее.
К вечеру я едва стояла. Ноги гудели, спина болела после бесконечных поклонов и подъёмов перед стариком.
Когда стемнело, и отец Майкла ушёл в свою комнату смотреть новости по телевизору, старый, чёрно-белый, который ловил только один канал, Корнелиус подошёл ко мне на кухне. Я мыла посуду - горы посуды, которая накопилась за день.
- Иди спать, - сказал он. - Я сам закончу.
- Он сказал, что я должна...
- Иди, - он взял у меня из рук мокрую тряпку. - Я всё улажу.
Я пошла в свою каморку. Спустилась по лестнице в подвал - ту самую, где меня насиловали, где меня пытали, где я сходила с ума. Достала ключ, открыла дверь, закрылась изнутри, но уже не на ключ. Темнота накрыла меня, как одеяло - тяжёлое, чёрное, душное.
Я легла на матрас. Свернулась калачиком, поджав колени к груди. Закрыла глаза.
Воспоминания нахлынули сразу. Не по одному - лавиной.
Волков, наваливающийся на меня сверху. Его дыхание перегаром, его руки, сжимающие мои бёдра. Клыков с окровавленным лицом. Телохранители, которые меняли друг друга, как будто я была не человеком, а вещью, которую можно передавать по кругу.
А потом - подвал. Этот подвал. Каждый день, каждую ночь. Голод, холод, страх. Сколопендры на теле, пауки в темноте. Клеймо на плече - жёлтая кожа, стянутая рубцом, которую я трогала каждый день, чтобы убедиться, что это не сон.
Я не заметила, как начала плакать. Сначала тихо, потом громче, потом навзрыд - взахлёб, с хрипом, с судорогами, как ребёнок, которому больно, но он не может сказать, где именно болит. Руки тряслись, ноги сводило судорогой, дыхание перехватывало. Я лежала в темноте, в бетонном мешке, в своей собственной боли, и чувствовала, как мир сжимается до размеров этой каморки.
Дверь открылась.
Свет ударил в глаза. Я зажмурилась, закрыла лицо руками, но кто-то уже был рядом - опустился на колени, обнял, прижал к себе.
- Тихо-тихо, - голос Корнелиуса. Старый, шершавый, но тёплый. - Тише, маленькая. Всё хорошо. Я здесь.
Я не могла говорить. Только рыдала, цепляясь за него, как утопающий за соломинку. Он гладил меня по голове - медленно, успокаивающе, как когда-то, давно, гладила меня мама. Ещё до того, как с её новым мужем, выгнала меня из дома... Я помнила это чувство - тепло, защита, безопасность. Я думала, что забыла. Оказалось - нет.
- Пойдём, - сказал он. - Ты не останешься здесь.
- Куда? - прошептала я.
- Ко мне, - он помог мне встать. - В мою комнату.
- Майкл запретит.
- Майкл не узнает.
Но Майкл узнал.
Комната Корнелиуса была на первом этаже - маленькая, но уютная. Деревянная кровать с чистым бельём, старый письменный стол, заваленный книгами, на стенах - фотографии. Я не успела рассмотреть, что на них. Корнелиус усадил меня на кровать, укрыл одеялом, дал стакан воды.
- Пей, - сказал он. - Маленькими глотками.
Я пила. Вода была тёплой, но это было хорошо.
- Я сейчас, - он вышел.
Я сидела на кровати, сжимая в руках стакан, и смотрела на фотографии. На одной - молодая женщина с тёмными волосами и весёлыми глазами. На другой - мужчина в военной форме, с орденами на груди. На третьей - маленький мальчик, лет пяти, в костюмчике с бабочкой. Снизу подпись - "Денис". Я не знала его. Написано 1994 год, значит это мальчику... Уже 32 года.
Корнелиус вернулся с аптечкой. Сел рядом, взял мою руку, начал вытаскивать осколки из ладони. Я шипела от боли, но не отнимала руку.
- Тебе нельзя там оставаться, - сказал он, вытирая кровь ваткой, смоченной в перекиси. - Майкл должен понять.
- Он не поймёт, - я покачала головой.
- Поймёт, - Корнелиус посмотрел мне в глаза. - Я с ним поговорю.
- Ты не можешь его защитить от самого себя.
- Могу, - он наложил повязку. - Пока жив.
Дверь распахнулась.
Майкл стоял на пороге - взъерошенный, с красными глазами, в мятой рубашке. Он тяжело дышал, как будто бежал.
- Что здесь происходит? - его голос был тихим - страшным, потому что тихим.
- Она не могла спать в подвале, - сказал Корнелиус, не поднимаясь с кровати. - У неё была истерика.
- Я не разрешал приводить её сюда.
- Ты не разрешал, - Корнелиус кивнул. - Но я всё равно привёл.
Майкл шагнул в комнату. Я вжалась в угол кровати, вцепившись в одеяло.
- Ты нарушаешь мои приказы, - сказал Майкл.
- Твои приказы убивают её, - Корнелиус встал. Повязка упала на пол, оставляя на светлом паркете маленькие красные точки. - Посмотри на неё. Она не ест, не спит, боится каждого шороха. Твой отец превратил её в тень. А ты позволяешь.
- Я никому ничего не позволяю, - Майкл перевёл взгляд на меня. - Она - прислуга. Её место - в каморке.
- Её место - там, где она может спать спокойно.
- Не учи меня, как мне вести свой дом! - заорал Майкл. Его голос эхом ударился о стены, разбился на осколки - такие же острые, как та кружка, что разбилась утром.
- А я и не учу, - Корнелиус не отступил. - Я прошу. Как человек, который служит этому дому пятьдесят лет. Как человек, который нянчил тебя и твоего брата.
- Не смей говорить о нём! - голос Майкла сорвался на хрип - каждая нота дрожала от напряжения, от боли, от той самой ненависти, которая летела не на Корнелиуса, а на мир, на прошлое, на себя самого. - Не смей! Он страдает из-за неё! Это всё из-за неё...
- Он жив, - тихо напомнил Корнелиус. - И он хотел бы, чтобы ты был добрее.
Майкл замер. Я видела, как дрожат его руки, как сжимаются кулаки.
- Убирайся, - сказал он Корнелиусу. - Оставь нас.
Корнелиус посмотрел на меня. Долго, пристально, как будто читал мои мысли - все эти страхи, всю эту боль, всё то, что я не могла сказать вслух. Его глаза были тёмными, глубокими, но в них не было осуждения - только усталость и какая-то древняя, выстраданная мудрость. Потом он перевёл взгляд на Майкла. Поднялся из кресла - медленно, но твёрдо, расправляя плечи, которые годы согнули, но не сломали.
- Нет, - сказал он. - Не выйду.
Майкл замер на пороге. Я видела, как его лицо исказилось - сначала непонимание, потом ярость. Такая быстрая, такая горячая, что воздух в комнате, казалось, нагрелся на несколько градусов. Его пальцы впились в косяк, побелели.
- Ты - слуга, - прорычал он. Голос его был низким, опасным, как рык зверя перед прыжком. - Ты делаешь, что я скажу.
- А я говорю - нет, - Корнелиус скрестил руки на груди. Он стоял прямо, даже не отступая назад, даже не опуская глаз. - Она останется здесь. На сегодня. И на завтра. Пока твой отец не уедет.
- Ты забываешься, старик, - Майкл шагнул в комнату. Каждый его шаг был тяжёлым, как удар молота. Кулаки его сжались, костяшки побелели, жилы на шее напряглись. - Я здесь хозяин. Я тебя нанял. Я тебя и выгоню.
- Ты не выгонишь, - Корнелиус не отступил. Даже не вздрогнул. - Тебе нужен кто-то, кто скажет тебе правду. Ты никогда этого не умел - слышать правду. Твой отец не говорил её. Твоя мать молчала. Твои друзья боялись. А я не боюсь.
- Замолчи! - Майкл замахнулся. Его кулак взлетел вверх - быстрее, чем я ожидала. Я вжалась в угол кровати, натянув одеяло до подбородка, и зажмурилась, ожидая удара.
- Ударь, - спокойно сказал Корнелиус. Он даже не закрыл глаза. Голос его был ровным, как у учителя, который объясняет ученику простую истину. - Станешь как он. Одним ударом. Ты этого хочешь? Ты хочешь смотреть на себя в зеркало и видеть его?
Майкл замер. Кулак дрожал в воздухе - в двух сантиметрах от лица Корнелиуса. Он смотрел на старика - и что-то в его глазах менялось. Злость уступала место чему-то другому. Боли. Стыду. Страху. Тому самому страху, который я так хорошо знала. Страху стать тем, кого ненавидишь.
- Убирайся, - сказал он тихо, опуская руку. Рука упала вдоль тела - тяжело, безжизненно, как плеть. - Оба. Я не хочу вас видеть.
Корнелиус кивнул. Он не стал спорить, не стал добивать - просто кивнул, признавая победу, которая не принесла радости. Подошёл ко мне, помог встать - поддерживая за локоть, как старую больную женщину. Я держалась за него, потому что ноги не слушались.
- Пойдём, - сказал он. - Я провожу тебя в другую комнату.
Майкл стоял посреди комнаты, глядя в пол. Не двигался, не дышал. Просто стоял и молчал. Я прошла мимо него, держась за руку Корнелиуса. Не оглянулась. Боялась, что если оглянусь, увижу в его глазах то, что сломает меня окончательно.
Коридор был тёмным, холодным, пахло сыростью и старым деревом. Где-то наверху, в спальне отца, работал телевизор - я слышала приглушённые голоса, взрывы, музыку. Он смотрел боевики. Корнелиус вёл меня медленно, осторожно - как ребёнка, который только учится ходить. Его рука была тёплой, надёжной. Я чувствовала, как бьётся его пульс - ровно, спокойно, как у человека, который видел слишком много смертей, чтобы бояться своей.
Комната в которую он меня вёл, оказалась на первом этаже, в конце длинного коридора, за кладовкой. Дверь была старой, дубовой, с ручкой-кнопкой, которую нужно было нажимать большим пальцем. Скрипнула, когда он открыл её.
В комнате было чисто и уютно. Паутина - отсутствовала. Старая деревянная кровать с высоким изголовьем, застеленная льняным бельём цвета слоновой кости, пахнущим фиалкой. Плед на спинке - клетчатый, шерстяной, с бахромой, протертый на локтях, но ещё тёплый. На подоконнике - герань в глиняном горшке, ярко-красная, живучая, как сам Корнелиус. Книги на полках - старые, потрёпанные, в кожаных переплётах.
- Садись, - Корнелиус указал на кровать. Голос его был мягким, почти отцовским. - Я принесу поесть.
Я села. Кровать скрипнула подо мной - жалобно, по-старушечьи, но пружины держали крепко. Вернулся через минуту с большим куском хлеба, густо намазанным маслом.
- Ешь, - сказал он, протягивая хлеб. - Ты ничего не ела весь день.
Я взяла хлеб. Откусила маленький кусочек. Масло таяло на языке - солёное, жирное, живое. Я не заметила, как съела всё. Корнелиус смотрел на меня, и на его лице впервые за долгое время появилось что-то похожее на удовлетворение.
- Ты должна спать, - сказал он. - Тело не восстанавливается без сна. Я посижу в кресле.
- А если Майкл вернётся? - спросила я, вытирая губы тыльной стороной ладони.
- Не вернётся, - Корнелиус сел в кресло у окна. Кресло скрипнуло, принимая его старое тело. - Ему нужно время. Он не злой. Он просто сломанный.
- Как и я, - сказала я. Мои глаза начали слипаться, веки стали тяжёлыми, как свинцовые гири.
- Как и все мы, - он закрыл глаза.
Я легла, укрылась одеялом. Оно пахло лавандой - сухой, горьковатой, успокаивающей. Сквозь занавески пробивался лунный свет - белый, холодный, он чертил на полу тонкие полосы, похожие на тюремную решётку. Где-то в доме скрипнула половица - может быть, Майкл ходил по коридору, не в силах заснуть. Может быть, отец ворочался в своей огромной кровати на втором этаже, набитой перинами и чужими грехами.
Закрыла глаза. Темнота накрыла меня - не та, что в каморке, давящая, липкая, полная страха. Другая. Мягкая. Добрая. Темнота, в которой можно было спрятаться и не бояться, что кто-то найдёт. Я засыпала, и в голове крутились обрывки мыслей - о Майкле, который стоял посреди комнаты с опущенными кулаками. О Корнелиусе, который не отступил. Об Арсении, который уехал и думал что я люблю его.
О том, что завтра будет новый день. И что я должна прожить его.
- Спи, - донеслось до меня сквозь дрёму. Голос Корнелиуса, тихий, как шорох листвы за окном.
Я заснула. Без снов. Первый раз за много ночей.