32 глава
Майкл
Отец приехал ровно в шесть вечера, когда уже начало темнеть. Я стоял у крыльца, как провинившийся школьник перед директором. За последние три дня я привёл дом в порядок - вычистил всё до блеска, убрал оружие, спрятал следы недавнего побоища. Веронику я не видел. Корнелиус сказал, что она работает в прачечной и на кухне, что синяки почти прошли, что она будет вести себя идеально. Я кивнул и не пошёл проверять. Не мог.
Чёрная машина вынырнула из сумерек, бесшумно подкатила к крыльцу. Старый «мерседес» с тонированными стёклами, такой же чёрный, как душа моего отца. Он не любил яркие цвета - говорил, что они привлекают внимание. А внимание привлекать было опасно.
Дверь открылась. Сначала я увидел трость - чёрную, с серебряным набалдашником в виде волчьей головы. Потом - руку в перчатке из чёрной кожи. Потом - его.
Владимир Сергеевич Соколов. Мой отец. Ему было шестьдесят, но выглядел он на пятьдесят - подтянутый, седой, с жёсткими складками у рта и холодными серыми глазами, в которых никогда не было тепла. Он не улыбнулся, увидев меня. Только кивнул - сухо, официально.
- Здравствуй, Майкл, - голос низкий, ровный, без эмоций. Как всегда.
- Здравствуйте, отец, - я шагнул вперёд, чтобы помочь с багажом. Он отстранился.
- Не надо. Корнелиус справится. Иди, накрывай на стол.
Я кивнул и пошёл в дом. Спиной чувствовал его взгляд - тяжёлый, оценивающий, как у охотника, который высматривает добычу. Он всегда смотрел так. И всегда находил, к чему придраться.
Корнелиус уже суетился в столовой, расставляя тарелки, раскладывая приборы, поправляя салфетки. Вероника стояла в углу, прижавшись к стене, опустив голову. На ней была форма горничной - чёрное платье с длинными рукавами, белый фартук, кружевная повязка на волосах, прикрывающая свежие ссадины. Синяки на её лице почти исчезли - только лёгкая желтизна на скуле и тени под глазами напоминали о том, что было три дня назад. Отец вошёл в столовую, огляделся, снял перчатки. Бросил их на стул. Корнелиус подал ему бокал с коньяком. Отец взял, но не отпил.
- Новые горничные? - спросил он, кивнув в сторону Вероники.
- Да, - сказал я. - Её зовут Вероника. Работает недавно.
- Повернись, - приказал он ей.
Она повернулась. Медленно, как будто каждое движение давалось ей с трудом. Голова опущена, руки сложены на фартуке. Отец подошёл к ней, взял за подбородок, заставил поднять голову. Я заметил, как её плечи напряглись, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край фартука.
- Худовата, - сказал он. - Но симпатичная. Глаза красивые. Не бритая?
- Не бритая, - я не знал, что ответить. Голос прозвучал чужим, деревянным.
Отец хмыкнул. Отпустил её подбородок. Повернулся к столу.
- Подавай ужин, - сказал он.
Вероника кивнула и вышла.
Я сел за стол напротив отца. Корнелиус подал суп - грибной, с домашней лапшой, пахнущий укропом и сметаной. Отец ел молча, кряхтел, иногда комментировал - "пересолено", "не доварено", "слишком жирно". Я кивал и не спорил.
Отец не любил, когда с ним спорили.
Я вспомнил своё детство. Мне было семь лет, когда я впервые увидел, как он бьёт мать. Она упала на пол, закрывая голову руками, а он бил её ногами - в живот, в грудь, в лицо. Я стоял в дверях и смотрел. Не мог пошевелиться. Потом он заметил меня, подошёл, взял за шиворот и выставил в коридор.
- Не лезь, куда не надо, - сказал он. - Вырастешь - поймёшь.
Я вырос. Понял. И возненавидел его.
Мать не выдержала. Она вскрыла себе вены, когда мне было шестнадцать. Я нашёл её в ванной - лежала в тёплой воде, розовой от крови, с бледным лицом и открытыми глазами. Она смотрела в потолок и улыбалась - впервые за долгое время. Я не звал на помощь. Не кричал. Просто стоял и смотрел, как вода медленно становится красной, как её лицо сереет, как уходит жизнь.
Отец тогда сказал: "Сама виновата. Слабая была". Я не ответил.
Арсений был маленьким - всего одиннадцать лет. Он не понимал, что случилось с мамой. Плакал, спрашивал, когда она вернётся. Я не знал, что ему ответить. Через месяц после похорон отец отправил Арсения к бабушке - матери мамы, старой, но очень доброй женщине, которая жила в маленькой квартире, и ели сводила концы с концами.
- Он мне не нужен, - сказал отец. - Ты остаёшься. Ты - наследник. А он... он слабый. Бабка доглядит.
Я молчал. Я всегда молчал.
- Майкл, - голос отца вырвал меня из воспоминаний. - Ты меня слушаешь?
- Да, отец, - я поднял голову.
- Я говорю, дом в упадке. Сад зарос. Фасад облупился. Ты что, не следишь?
- Слежу. Просто не хватает времени.
- Времени никогда не хватает, - он отодвинул тарелку. - Найми людей. Займись. Я не хочу, чтобы соседи думали, что мы разорились.
- Хорошо, - я кивнул.
Отец встал. Прошёлся по столовой, разглядывая картины, которые висели здесь ещё при его отце. Старые масляные полотна - охотничьи сцены, портреты предков, пейзажи с усадьбами. Он остановился у портрета деда.
- Сильное лицо, - сказал он. - Настоящий мужчина. Не то что вы с Арсением.
Я сжал кулак под столом. Но не ответил.
- Где он похоронен? - спросил отец. - Я хочу завтра съездить на кладбище.
- В городе, - я поднялся. - Я покажу.
- Покажешь, - он кивнул. - А теперь иди. Я хочу отдохнуть с дороги.
Вероника помогала Корнелиусу убирать со стола. Я вышел в коридор, прислонился к стене, закрыл глаза. В голове гудело - от напряжения, от злости, от бессилия. Я снова был мальчишкой, который боится отца. Который не может ему перечить. Который молчит, когда нужно кричать.
Я вспомнил, как однажды отец зашёл ко мне в комнату, когда я готовился к экзаменам. Мне было шестнадцать. Он сел на край кровати, положил руку мне на плечо - тяжелую, властную. Я ждал удара. Но он сказал:
- Ты должен быть сильным, Майкл. Сильнее меня. Потому что если ты будешь слабым - тебя сожрут. Как сожрали твою мать.
- Мать сожрали вы, - сказал я тогда. Я первый раз осмелился ответить.
Он ударил меня. Сильно, по лицу. Я упал с кровати, ударился затылком об пол. В глазах вспыхнули звёзды. Он наклонился, взял меня за волосы, поднял.
- Никогда так не говори, - прошипел он. - Понял?
- Понял, - я выплюнул кровь.
Он отпустил меня и вышел. Я лежал на полу и смотрел в потолок. И думал о том, что когда-нибудь он умрёт. И я приду на его могилу и плюну на неё.
Вечером отец позвал Веронику в свою комнату. Я стоял в коридоре, сжимая кулаки, и слушал.
- Ты помоешь меня, - сказал он. Не спросил - приказал.
- Как? - голос Вероники был тихим, сломленным. Она не сопротивлялась - уже не умела.
- Обычно, - он усмехнулся. - Вода, мыло, мочалка. Или ты не умеешь?
Я подошёл к двери. Заглянул внутрь. Отец сидел на стуле, раздетый до пояса. Седая шерсть на груди, старые шрамы на руках - следы войны, которую он вёл всю жизнь. Вероника стояла перед ним, опустив голову.
- Умею, - прошептала она.
- Тогда начинай, - он кивнул в сторону ванной.
Она зашла в ванную, включила воду. Я слышал, как она набирает воду в таз, как мочит мочалку, как выжимает её. Потом вернулась в комнату.
- Снимай штаны, - сказал отец.
Она замерла.
- Я сказал - снимай. Или ты не поняла?
- Я поняла, - она опустилась на колени, расстегнула пуговицу, молнию. Потянула штаны вниз.
Отец сидел в трусах - белых, старомодных, с резинкой. Вероника опустила голову ещё ниже.
- Не стесняйся, - усмехнулся он. - Я старый. Мне ничего от тебя не нужно.
Он врал. Я знал, что он врал. Он всегда врал о таких вещах.
Она начала мыть его - сначала спину, потом руки, потом грудь. Губка скользила по его старческой коже, оставляя мокрые следы. Он сидел с закрытыми глазами, и на его лице было выражение блаженства. Не сексуального - другого. Власти. Он наслаждался тем, что девушка, едва знакомая с ним, на коленях моет его тело.
- Майкл, - позвал он. - Зайди.
Я вошёл. Вероника подняла голову, посмотрела на меня. В её глазах был страх - тот самый, который я так хорошо знал. И стыд. И боль.
- Ты хорошо её обучил, - сказал отец. - Молодец.
Я не ответил. Смотрел на Веронику - на её дрожащие руки, на её бледное лицо, на её сжатые губы. Она ненавидела его. Ненавидела меня. Ненавидела себя.
- Не мешай, - отец махнул рукой. - Выйди.
Я вышел. Сегодня он победил. Как всегда.
Утром отец поднял меня рано - в шесть часов. Он уже был одет, причёсан, надушен дорогим одеколоном, который пах хвоей и кожей. Я ненавидел этот запах. Он напоминал мне о детстве - о том, как он входил в мою комнату, садился на кровать, и от него несло этой хвоей, смешанной с запахом сигар и виски.
- Сегодня едем на кладбище, - сказал он. - А потом посмотрим, как ты ведёшь дела. Покажешь отчётность, объекты, людей. Я хочу знать, что не зря вкладывал в тебя деньги.
- Хорошо, - я кивнул.
- И прикажи горничной приготовить завтрак. Пусть покормит как следует.
Вероника накрывала на стол. Я смотрел, как её руки дрожат, когда она ставит тарелки, раскладывает приборы. Она спала этой ночью? Я не знал. Не спрашивал.
Отец сел за стол. Она налила ему кофе - чёрный, крепкий, без сахара, как он любил. Потом поставила перед ним тарелку с яичницей, беконом, тостами и джемом. Он не поблагодарил. Никогда не благодарил.
- Ты где живёшь? - спросил он у неё.
- В каморке, внизу, - тихо ответила она.
- Хорошо, - он кивнул. - Прислуга должна знать своё место.
Она опустила голову. Я видел, как побелели её костяшки, сжимающие поднос.
- Иди, - сказал он. - Не мешай.
Она вышла.
Весь день отец гонял её по дому. То принеси то, то подай это, то убери здесь, то вытри там. Он находил работу везде, куда падал его взгляд - пылинка на карнизе, пятнышко на стекле, салфетка, сложенная не тем углом. Вероника бегала, как заводная кукла, стараясь угодить. Но он всегда находил повод для недовольства.
- Здесь грязно, - говорил он, проводя пальцем по плинтусу. - Перетирай.
Она перетирала.
- Серебро тусклое, - он бросал ложку на стол. - Чисти заново.
Она чистила.
- Гладишь плохо. Складки видно, - он комкал свежевыглаженную рубашку и бросал ей в лицо.
Я стоял в стороне и смотрел. Не вмешивался. Не мог. Каждый раз, когда открывал рот, чтобы заступиться, я вспоминал своё детство - и рот закрывался сам.
В полдень отец решил осмотреть сад. Вероника должна была нести за ним корзину с секатором и перчатками.
- Этот куст не подрезан, - он указал на старую сирень. - Обрежь.
Она взяла секатор. Пальцы не слушались - секатор выпал, ударил по ноге. Она вскрикнула.
- Неуклюжая, - отец покачал головой. - Майкл, ты держишь в доме калек?
- У неё усталость, - сказал я.
- Усталость - это для других, - он усмехнулся. - Она - прислуга. Прислуга не устаёт.
Вероника подняла секатор, обрезала куст. Кровь капала на землю - она порезала палец об острые ветки. Она не остановилась. Только губы сжала в тонкую линию.
Вечером отец снова позвал её к себе. Я стоял под дверью и слышал каждое слово.
- Я хочу, чтобы ты помыла меня, - сказал он.
- Я уже мыла вас вчера, - её голос дрожал.
- Сегодня ещё раз, - он говорил спокойно, как будто речь шла о погоде. - Я люблю чистоту.
- Пожалуйста, - прошептала она. - Не надо.
- Что значит «не надо»? - его голос стал жёстче. - Ты - прислуга. Твоё дело - прислуживать. Или ты хочешь, чтобы я пожаловался Майклу?
- Нет, - она заплакала. - Пожалуйста...
- Тогда не спорь. И не позорь меня перед сыном.
Я вошёл.
- Отец, - сказал я. - Оставьте её.
- Что? - он повернулся ко мне. В глазах - холод. - Ты мне указываешь?
- Я прошу, - я старался говорить спокойно. - Она устала. И больна. Ей нужен отдых.
- Отдых? - он усмехнулся. - Она - прислуга. Прислуга не отдыхает. Ты забыл, чему я тебя учил?
- Не забыл, - я посмотрел ему в глаза. - Но... Она больна.
Отец замолчал. Посмотрел на Веронику - на её дрожащие плечи, на бледное лицо, на слёзы, которые текли по щекам.
- Ладно, - сказал он. - Иди. Отдыхай. Завтра продолжим. Не хочу подцепить от тебя какую то заразу.
Вероника выбежала из комнаты. Я слышал, как она споткнулась в коридоре, как упала, как зарыдала. Я не пошёл за ней. Мне нравилось когда ей было больно.
Отец сел на стул. Посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.
- Ты изменился, Майкл, - сказал он.
- Все меняются, - я отвернулся.
- Раньше ты был жёстче. А теперь... эта девка. Ты что, влюбился в неё?
- Нет, - я покачал головой. - Она нужна для дела.
- Для дела? - он усмехнулся. - Какое дело может быть у этой худой, больной, сломленной девки?
- Она - очень хорошо роботает, - солгал я, ведь не мог сказать что в неё по уши влюблен Арсений. - На данный момент я не могу найти новую прислугу. Это занимает время, а время это деньги. Вы сами меня этому учили, не так ли?
- Ладно, - отец кивнул. - Хорошо. Можешь идти.
Я вышел. В коридоре было темно. Где-то внизу плакала Вероника. Я не пошёл к ней.
Ночью я не спал. Сидел в кабинете, сжимая в руках стакан с виски, и смотрел в окно на тёмный сад. Вспоминал мать. Её улыбку - редкую, но такую тёплую. Её голос - мягкий, ласковый, когда она читала мне сказки на ночь.
- Майкл, ты вырастешь сильным и добрым, - говорила она. - Не таким, как твой отец.
Я не стал добрым. Но я стал сильным. Достаточно сильным, чтобы смотреть, как отец унижает девушку, которая пережила ад. И молчать.
Завтра будет новый день. Отец остаётся ещё на неделю. Неделя ада для неё. Для меня. Для всех нас. Я закрыл глаза и представил, как он уезжает. Как хлопает дверца машины. Как тишина возвращается в этот дом.
- Держись, - прошептал я себе в темноту. - Ещё немного.