31 глава
Майкл
Ночь я провёл в кабинете. Не спал - просто сидел в кресле, сжимая в руке стакан с виски, и смотрел в темноту за окном. Луна скрылась за тучами, деревья в саду раскачивались под порывами ветра, и тени от них плясали на стенах, как призраки. Мысли крутились в голове, как белки в колесе. Она. Он. Она. Он. Она не хочет быть с ним. После всего, что он для неё сделал. После того, как он простил её. После того, как он ждал её годами. Она сказала, что не знает, что чувствует. Что не может заставить себя. Что испытывает только вину. Вину!
Какая к чёрту вина? Он заслужил любовь. Самую настоящую, большую, светлую любовь. А она дарит ему свою чёртову вину. Свою жалость. Свою благодарность. Всё, что угодно, только не любовь. Я сжал стакан так, что пальцы побелели. Стекло жалобно скрипнуло, по краям пошли тонкие трещины, но я не ослабил хватку.
Корнелиус вошёл без стука. Бесшумно, как тень. Поставил на стол поднос с кофе и бутербродами. На фарфоровой чашке - тонкой, старинной, с позолоченным ободком - всё ещё поднимался пар. Запах свежесваренного кофе ударил в ноздри, смешиваясь с запахом виски, старого дерева и моей собственной злости.
- Поешь, - сказал он. - Ты ничего не ел со вчерашнего дня.
- Я не голоден, - я отодвинул поднос.
- Майкл...
- Я сказал - не голоден! - я вскочил, схватил поднос и швырнул его в стену. Чашка разбилась вдребезги, мелкие осколки разлетелись по паркету, зазвенев, как колокольчики. Кофе растёкся по обоям - тёмное, маслянистое пятно, похожее на засохшую кровь. Бутерброды упали на пол, маслом вниз, прилипли к кафелю. - Она не хочет быть с ним! Ты слышишь? Эта тварь не хочет быть с моим братом! Я ударил кулаком по столу - бронзовая статуэтка подскочила и упала, покатилась по полу, закатилась под шкаф.
- Ты не можешь заставить человека любить, - спокойно сказал Корнелиус. Его голос был ровным, как у врача, сообщающего диагноз. Ни тени эмоций. Только факты.
- Могу! - я заорал так, что голос сорвался на хрип. - Я могу всё! Я заставил её бояться. Я заставил её страдать. Я заставлю её любить!
- Ты не заставишь, - он покачал головой. - Любовь не подчиняется приказам. Ты это знаешь.
- Я знаю только то, что мой брат заслуживает счастья, - я прошёлся по кабинету, сметая всё на своём пути. Книги летели с полок - старые фолианты в кожаных переплётах падали на пол, ломая корешки, вырывая страницы. Статуэтки разбивались об пол - бронзовые кони, фарфоровые танцовщицы, стеклянные шары. Бумаги разлетались по комнате, подхваченные сквозняком, кружились в воздухе, как снег. - А она... она... её место в бетонной каморке! На цепи! В грязи! Она не заслуживает даже смотреть на него!
- Майкл, остановись, - Корнелиус стоял у двери, не двигаясь. Его лицо было бледным, но спокойным. Он видел меня в ярости не раз. Он знал, что это пройдёт. - Ты разрушаешь себя.
- Я разрушаю её! - я схватил кресло и перевернул его. Дерево треснуло, обивка порвалась, из неё полезла серая вата, как внутренности из распоротого живота. - Я убью её! Клянусь, я убью эту суку! Я сожгу её в подвале! Я скормлю её паукам! Я вырву ей язык и скормлю сколопендрам!
- Ты не убьёшь, - тихо сказал Корнелиус. - Ты уже пытался. У тебя не получилось.
- Потому что он просил меня не трогать её! - я ударил кулаком в стену. Штукатурка треснула, посыпалась белой пыльцой на пол, на его начищенные туфли. - А теперь я не вижу причин! Она не хочет быть с ним - зачем она нужна? Зачем она вообще живёт?
- Ты убьёшь её - потеряешь его, - Корнелиус покачал головой. - Навсегда. Он не простит тебе ещё одну смерть. Ты и так едва держишься на грани.
- Я ненавижу её, - сказал я, уже тише. Голос сел, превратился в хрип. - Каждый раз, когда смотрю на неё, меня тошнит. Её лицо. Её голос. Её запах. Всё в ней вызывает отвращение. Каждый раз, когда она проходит мимо, я чувствую эту вонь - страх, пот, гниль. Она пропиталась этим запахом насквозь. Она сама - гниль.
- Знаю, - Корнелиус кивнул. В его глазах мелькнуло что-то - то ли жалость, то ли усталость. - Я вижу.
- Она смотрит на него пустыми глазами, - продолжал я, уже не контролируя себя. Слова лились рекой, как та кровь, что текла из её разбитой губы. - Он берёт её за руку - она напрягается. Он обнимает её - она терпит. Он говорит «я люблю тебя» - она молчит. Молчит, как рыба. Как мёртвая. Её молчание хуже любых слов. Он ждёт, надеется, верит, что она одумается, что полюбит, что станет другой. А она не станет. Она никогда не станет другой.
Корнелиус молчал. Старый, мудрый Корнелиус, который знал ответы на все вопросы, сейчас не находил слов. Он просто стоял и смотрел на меня.
- Убирайся, - сказал я. - Оставь меня.
- Майкл, есть ещё один вопрос, - Корнелиус не двинулся с места. - Нам нужно обсудить, что делать, когда приедет твой отец.
Я замер. Отец. О нём я старался не думать. О нём я вычеркнул из памяти всё, что мог.
- Он будет здесь через два дня, - продолжил Корнелиус. - Ты знаешь, какой он. Если он узнает, что в доме есть девушка... что она живёт здесь, спит в нормальной комнате, ест за одним столом с тобой...
- Что ты предлагаешь? - спросил я, не глядя на него.
- Она должна работать. Как обычная горничная. Как те, кто был здесь раньше. Подавать на стол, убирать комнаты, стирать бельё. Если он увидит, что она просто живёт здесь без дела - он задаст вопросы. А вопросы нам не нужны.
- Хорошо, - сказал я. - Скажешь ей завтра. Она будет горничной при отце. Пусть прислуживает ему за столом. Пусть убирает его комнату. Пусть стирает его вещи. Если она облажается - я вырву ей язык и её блядские, шлюшиские глаза. На этот раз я не шучу.
Корнелиус кивнул и вышел.
Я остался один среди разгрома. Среди осколков, бумаг, порванной обивки. Среди своей ненависти, которая не находила выхода. Я подошёл к окну. За стеклом серело - медленно, неохотно, как будто рассвет боялся наступать.
Я смотрел на сад, на деревья, на старый дуб - тот самый, у которого Волков привязал её. И думал о том, что через два дня этот дом станет ещё одним адом. Для всех нас.
Утром я поднялся на второй этаж. В голове всё ещё шумело, руки дрожали от недосыпа и злости.
Я шёл к её комнате с одним желанием - вытрясти из неё душу. Сказать всё, что я думаю о ней. О том, какая она никчёмная. О том, как она смеет отказывать моему брату. О том, что она не заслуживает даже воздуха, которым дышит. За дверью комнаты Арсения я услышал шум - шаги, лязг металла, шорох ткани. Кто-то торопливо собирал вещи, открывал и закрывал ящики, застёгивал молнии на сумках. Мне было плевать. Я прошёл мимо.
Коридор был пуст. Лампы ещё горели - тусклые, жёлтые, отбрасывающие длинные тени на стены. На полу валялся чей-то носок - серый, мятый. Я перешагнул через него. Её дверь была прикрыта, но не заперта. Я толкнул её - она открылась беззвучно, пропуская меня внутрь.
Она спала. Свернулась калачиком под одеялом, поджав колени к груди, как ребёнок. Волосы разметались по подушке - спутанные, тусклые, с прядями, вырванными во время пыток. Лицо спокойное, безмятежное. Синяки уже почти исчезли - недели в больнице сделали своё дело, но под глазами всё ещё залегли чёрные тени, а на скуле темнело фиолетовое пятно размером с монету. Её руки лежали поверх одеяла - тонкие, бледные, с выступающими венами и обломанными ногтями. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается злость. Та самая, которую я пытался заглушить виски. Та самая, которая не давала спать по ночам и заставляла сжимать кулаки до хруста.
Она спит. Ей хорошо. А его нет рядом. Он собирает вещи. Из-за неё. Из-за того, что она не может его полюбить.
Я шагнул к кровати.
Схватил край одеяла и дёрнул на себя. Одеяло слетело, упало на пол, обнажив её тело в тонкой пижаме - светло-голубой, с длинными рукавами. Она не проснулась. Только вздрогнула, что-то пробормотала во сне - неразборчивое, тихое. И снова затихла.
- Проснись, - сказал я. Голос был тихим, но жёстким. Она не пошевелилась. - Проснись, я сказал!
Я схватил её за плечо, сжал пальцами - сквозь тонкую ткань пижамы я чувствовал тепло её тела, пульс на шее, биение сердца. Дёрнул вверх. Она скатилась с кровати, ударилась плечом о тумбочку - глухой удар, дерево скрипнуло. Вскрикнула. Глаза распахнулись - сначала пустые, мутные, как у куклы. Потом в них появился страх. Тот самый, который я так любил в ней. Тот, который заставлял её дрожать, сжиматься, становиться маленькой и незаметной.
- Майкл? - она села на полу, пятясь к стене. Её руки тряслись - она прижимала их к груди, как будто защищаясь. Голос был слабым, хриплым. - Что... что случилось?
Я наклонился, схватил её за ворот пижамы, приподнял. Она повисла на моей руке, царапая мои запястья обломанными ногтями. Её ноги не доставали до пола - я поднял её выше, прижал к стене, так что голова стукнулась о бетонную стенку.
- Что случилось? - повторил я, замахиваясь.
Первый удар пришёлся в скулу. Моя ладонь встретилась с её лицом - влажный, глухой звук. Голова мотнулась в сторону, ударилась о стену. Из носа брызнула кровь - алая, яркая, живая. Она разлетелась мелкими каплями: по пижаме, по полу, по моим пальцам. Она не закричала - только всхлипнула, захлебнулась воздухом, попыталась закрыть лицо руками. Я перехватил её запястья - тонкие, хрупкие, как спички. Сжал. Кости хрустнули. Она заскулила - тонко, по-звериному, но не вырвалась. У неё не было сил.
- Ты отказала ему! - крикнул я.
Второй удар - по другой щеке. Открытая ладонь оставила красный след. Губа лопнула, кровь потекла по подбородку, капая на мою рубашку, на её пижаму, на пол. Я чувствовал её кровь на своей коже - тёплую, липкую. Это вызывало отвращение. И в то же время - странное удовлетворение.
- Я ничего... - она не договорила. Слова захлебнулись кровью.
Третий удар - в челюсть. Мои костяшки врезались в кость - я почувствовал, как её голова дёрнулась, как хрустнул сустав. Она откинулась назад, ударилась затылком о стену, оставив на обоях тёмное пятно - кровь, волосы, грязь. Из разбитой брови потекла струйка, заливая глаз. Она попыталась сплюнуть - только розовая слюна растеклась по подбородку, смешиваясь с алой струйкой из носа и кровью из разбитой губы. Её лицо превращалось в месиво - синее, красное, чёрное.
Четвёртый удар - в живот. Кулак вошёл в мягкую плоть. Она согнулась пополам, выдыхая весь воздух сразу - с хрипом, с булькающим звуком, с кашлем. Её тело обмякло, повисло на моей руке, как тряпичная кукла, у которой перерезали все нитки. Я ударил снова - в грудь, в рёбра, которые только начали срастаться после того, как она упала с лестницы. Она захрипела - в её лёгких что-то булькало, хрустело, ломалось.
- Ты сказала ему! - я ударил в пятый раз. В плечо, чтобы она не отключалась. - Ты сказала, что не любишь его!
- Я не... - прохрипела она, давясь кровью. Её голос был чужим - сиплым, едва слышным. - Я ничего ему не говорила...
- Заткнись! - я ударил её по лицу ещё раз. На этот раз ладонью - открытой, жёсткой, со всей силы. Голова мотнулась из стороны в сторону, волосы прилипли к окровавленной щеке. Из носа всё ещё текла кровь, заливая рот, подбородок, шею.
Я отпустил её. Она упала на пол - бесформенным кулем, ударилась коленями, локтями, щекой. Свернулась в комок, закрывая голову руками. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Кровь с её лица закапала на светлый паркет - алая, густая, натекла целую лужу всего за минуту. Ладонь саднила - я разбил костяшки о её зубы или о стену. Не помню.
Я стоял над ней, тяжело дыша. В ушах шумело, перед глазами плыли красные пятна.
- Ты разбила ему сердце! - сказал я. - Ты...
- Я не говорила ему! - она выкрикнула это в пол, не поднимая головы. Её голос ломался, захлёбывался всхлипами, кровью, слюной. - Я не успела! Я собиралась сегодня. Сказать ему правду. Что не люблю. Что не могу. Что не хочу его мучить. Но не успела. Клянусь тебе. Клянусь. Не успела.
Я замер. Внутри всё оборвалось.
Я смотрел на неё - на её дрожащее тело, на лужу крови на полу, на разбитое лицо, на распухшие губы и заплывший глаз. Она не врала. Она никогда так не врала. Её страх был настоящим. Её слёзы - настоящими. Слова - тоже.
Я ударил её за то, чего она не делала. Я избил её за преступление, которого не было.
- Тогда почему он собирает вещи? - спросил я тихо.
- Я не знаю, - она плакала, захлёбываясь слезами, размазывая кровь по щекам дрожащими пальцами. - Я ничего не знаю. Я не знаю.
В коридоре послышались шаги. Быстрые, лёгкие - Арсений. Он бежал к моей комнате, к лестнице, к выходу.
Я обернулся на дверь. Представил его лицо - бледное, испуганное, заплаканное. Представил, как он увидит её на полу - в крови, в слезах, с моими отпечатками пальцев на шее. И подумает, что она плачет из-за него. Что она страдает, потому что не может его полюбить. Что он - причина её боли.
Я не мог этого допустить.
Я подхватил её под мышки, поднял. Она не сопротивлялась - сил не было, тело обмякло, голова свесилась набок, из разбитой губы всё ещё капала кровь. Зажал ей рот рукой - в ладонь ударил запах крови, страха, её дыхания. Она не дёрнулась, не пискнула.
Открыл дверцу шкафа. Старого, дубового, с резными дверцами и потемневшей от времени фанерой. Толкнул её внутрь - она упала на нижнюю полку спиной, ударилась головой о заднюю стенку - глухой удар, стон. Схватилась за край полки, чтобы не упасть.
- Сиди тихо, - прошипел я в щель между дверцами. - И не вылезай, пока я не скажу.
Закрыл дверцу. Повернулся к кровати.
Кровать была разбросана - простыни комком, одеяло на полу, подушка валяется у тумбочки. Я схватил простыни, натянул - криво, кое-как, но сойдёт. Кинул одеяло сверху, подушку водрузил на место. Выглядело почти нормально.
В коридоре громко стучали ботинки - Арсений был уже рядом. Арсений влетел в комнату, даже не постучавшись. Его лицо было бледным, как простыня, дыхание сбито, в руках он всё ещё сжимал сумку - чёрную, дорожную, набитую вещами до отказа. Из сумки торчал рукав свитера.
- Майкл! - выдохнул он. - Я уезжаю. Отец приезжает через два дня. Корнелиус только что сказал. Он будет здесь. Я не могу его видеть. Ты понимаешь?
- Понимаю, - я кивнул. Голос был ровным.
- Я позвоню, - он развернулся и выбежал из комнаты.
Хлопнула входная дверь - я слышал, даже отсюда. Завёлся двигатель - знакомый звук его старого седана. Визг шин по гравию. Тишина.
Я стоял посреди её комнаты. Среди крови на паркете, среди сбитых простыней, среди запаха страха и металла.
В шкафу кто-то плакал. Тихо, беззвучно. Всхлипы, приглушённые деревом. Я не открыл дверцу. Не помог ей вылезти.
Я вышел. И не оглянулся.
Весь следующий день я не разговаривал с ней. Избегал. Не смотрел. Корнелиус сказал, что нашёл её в шкафу через час. Помог вылезти. Успокоил. Принёс лёд для разбитого лица, обработал разорванную губу, смыл кровь. Я кивнул и прошёл мимо. Днём Корнелиус объяснил ей, что она будет горничной при отце. Я слышал обрывки разговора через дверь - её тихий, сломленный голос, его спокойные, деловитые интонации. Она не спорила. Не сопротивлялась. Только молчала. Её комнату перенесли в крошечную каморку на первом этаже - ту самую, где я держал её в первые недели. Бетонный пол, железная дверь, запах плесени и сырости. Корнелиус выдал ей униформу - чёрное платье горничной с белым фартуком, такое же, как в первые дни, и даже не взглянул. Всё вернулось на круги своя.
К вечеру, когда Корнелиус накрывал на стол, я сидел в столовой один. За окном темнело, дождь стучал по стеклу - мелкий, нудный, как бесконечная капель. Ветер завывал в трубе, гоняя по дому холод. Я сжимал в руке стакан с виски, но не пил. Просто держал. Смотрел, как янтарная жидкость переливается в хрустале, отражая свет свечей.
Она вышла. Я услышал её шаги - тихие, осторожные, как у мыши, которая боится, что её заметят. Она вошла в столовую, остановилась у порога, не решаясь подойти ближе. На ней была форма горничной - чёрное платье с длинными рукавами, белый фартук, кружевная повязка на волосах, прикрывающая ссадину на лбу. Лицо было бледным - бледнее, чем обычно - с огромным синяком на скуле, запёкшейся царапиной на губе и чёрным кружком под глазом.
Синяки наливались новой краской - фиолетовой, жёлтой, багровой.
- Что ты здесь делаешь? - сказал я. Голос был тихим, но в нём кипела злость. Она вздрогнула. - Я сказал, чтобы я тебя не видел.
- Я хотела помочь Корнелиусу накрыть на стол, - прошептала она, прижимая руки к груди. - Я теперь горничная. Я должна работать. Это моя обязанность.
- Твоя обязанность - не попадаться мне на глаза, - я встал. Стул отодвинулся с визгом, ножки заскрежетали по паркету. Она не отшатнулась - только зажмурилась, как будто ожидала удара. - Убирайся. Чтобы я тебя не видел до приезда отца. Если он тебя увидит такой - с этими синяками, он подумает, что я не умею держать прислугу в узде. А если он подумает что-то не то - я сделаю так, что ты пожалеешь, что вообще родилась.
- Но Корнелиус сказал...
- Мне плевать, что сказал Корнелиус! - я шагнул к ней. Она попятилась, ударилась спиной о косяк, замерла. - Это мой дом. Мои правила. Поняла?
Она кивнула. Мелко, часто. Из глаз брызнули слёзы - тихие, беззвучные. Развернулась и выбежала.
Я сел за стол. Один. В темноте. Среди остывших тарелок, которые никто не убирал. Дождь стучал по стеклу. Ветер выл в трубе. В доме было тихо - слишком тихо.
Я не извинюсь. Никогда.