28 глава
Майкл
Прошёл ещё один день. Я сидел в коридоре на своём привычном месте - на том же пластиковом стуле, который уже успел впитать тепло моего тела за эти бесконечные дни. Моя спина болела от неудобной позы, шея затекла, глаза резало от недосыпа. Я сжимал в руке очередную чашку кофе - остывшую, горькую, противную - но продолжал пить, потому что не мог себе позволить заснуть. Не тогда, когда она за этой дверью. Не тогда, когда он сидит рядом, такой же измученный, такой же сломанный.
Арсений сидел на трёх составленных стульях, укрытый чьим-то пальто - кажется, Корнелиус отдал своё, когда заметил, как Арсений дрожит. Он спал. Впервые за последние дни он спал по-настоящему - не просто проваливался в забытьё на несколько минут, а спал глубоко, тяжело, как человек, который наконец-то выдохнул после долгого пребывания под водой. Его лицо во сне было спокойным - без той боли, без того напряжения, которое не отпускало его наяву. Я смотрел на него и думал о том, что он слишком молод для всего этого. Что он заслужил нормальную жизнь, а не эту - в бегах, в страхе, в ожидании очередного удара.
Когда из палаты вышла медсестра и сказала, что Вероника просит меня зайти, я не удивился. В последние дни она стала чаще меня звать. Иногда просила посидеть рядом. Иногда - просто помолчать. Иногда - рассказать что-нибудь о доме, о саде, о погоде. Я рассказывал. Не потому, что хотел. Потому что не мог отказать.
Я поднялся, стараясь не шуметь. Посмотрел на Арсения - он даже не пошевелился. Медсестра улыбнулась мне краешками губ - той усталой, профессиональной улыбкой, которая ничего не значит, но почему-то греет. Я кивнул ей и вошёл в палату.
Вероника сидела на кровати, опираясь на подушки. Их было много - три большие, мягкие, белые - и она почти тонула в них, такая худая, такая бледная, такая маленькая. Лицо всё ещё болезненно-серое, с землистым оттенком, но синяки постепенно желтели - фиолетовое сменялось зелёным, зелёное - жёлтым, жёлтое - бледно-коричневым. Процесс шёл. Тело восстанавливалось. Медленно, мучительно, но восстанавливалось.
Глаза её уже не были такими мутными, как в первые дни после комы. В них появилась осмысленность - та самая, которая отличает живого человека от куклы. Она смотрела на меня спокойно, без страха. Это было непривычно. Раньше, когда я входил в её каморку, когда зажигал ток, когда брал в руки кнут, её глаза расширялись от ужаса. Она дрожала, сжималась, пыталась стать маленькой, незаметной, чтобы я её не заметил. Сейчас она смотрела на меня иначе.
Это было странно. Это было неправильно. Но это было.
- Майкл, - сказала она. Голос хриплый, слабый, но твёрже, чем раньше. В нём появились нотки того, что я мог бы назвать решимостью, если бы она заслуживала такого слова. - Я хочу тебе кое-что сказать. Ты должен знать.
- Что? - я сел на стул у кровати. Стул знакомо скрипнул под моим весом.
Она помолчала. Собралась с мыслями. Я видел, как она сжимает край простыни пальцами - тонкими, бледными, с синими прожилками вен. Видел, как глотает, как её кадык дёргается на тонкой шее.
- Ты говорил, что никто не заслуживает того, что сделал со мной Волков. Что изнасилование - это худшее, что может быть. Что ты никогда не простил бы себе, если бы сделал такое.
Я кивнул. Молча. Не хотел перебивать.
- Но ты не знаешь, что мы сделали с Арсением, - она посмотрела мне прямо в глаза. - Не всё. Ты знаешь про унижения, про побои, как его топили в унитазе? Знаешь. Ты знаешь про то, как я раздавила его птицу, как вылила суп, как не подала руку? Ты знаешь.
Я молчал.
- Но есть кое-что ещё, - она отвела взгляд. Посмотрела на свои руки, лежащие на простыне. - Кое-что, о чём я никому не рассказывала. Даже себе. Никогда.
Я замер. Внутри похолодело. Я не хотел слушать. Но понимал - должен.
- За гаражами, - сказала она. - Восьмой класс. Мы затащили его туда после школы. Поздно уже было, темно, холодно. Никого вокруг. Только мы. Катя, Паша, Макс и я.
Она замолчала. Сглотнула. Я видел, как дрожат её плечи - не от холода, от воспоминаний.
- Парни начали... домогаться до него, - продолжила она. - Раздели. Заставили... заставили сосать. У них.
Каждое слово давалось ей с трудом, как будто она выталкивала их из себя, разрывала внутреннюю плоть, чтобы выпустить наружу этот гной.
- Он не сопротивлялся, - её голос стал тише, почти не слышным. - Он никогда не сопротивлялся. Стоял на коленях, плакал. А они делали с ним что хотели. Даже страшно сказать. А я стояла и смотрела. Смотрела на это всё. Не отвернулась. Не ушла. Не позвала на помощь. Просто стояла и смотрела.
Она замолчала.
Я сидел, не двигаясь. Медленно осознавая.
В голове было пусто. Сначала - абсолютная, звенящая тишина, как после взрыва, когда уши закладывает и не слышишь ничего. Потом - нарастающий гул, как от поезда, который приближается, давит, заполняет собой всё пространство. Только одна мысль билась в этом гуле, как птица в клетке: он никогда не рассказывал. Никогда. Даже мне. Даже в те ночи, когда звонил и плакал в трубку - часами, иногда до рассвета, иногда до хрипоты, иногда до того, что я не понимал ни слова, только всхлипы и прерывистое дыхание. Он молчал об этом. Стыдился. Боялся. Думал, что это его вина. Такие всегда думают, что это их вина.
- Ты знал? - спросила она.
Я не ответил. Не мог. Слова застревали в горле, как острые осколки.
- Ты не знал, - она покачала головой. - Ты не знал. Видишь? Ты думал, что я просто стояла в стороне. А я участвовала. Я была там. Я видела всё. И ничего не сделала.
Она смотрела на меня. Я не мог выдержать её взгляда. Не потому, что боялся - потому что чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное, тяжёлое, неконтролируемое. Животный гнев. Не справедливость. Не месть. Просто гнев.
Я встал. Не мог сидеть. Прошёлся по палате - туда-обратно, туда-обратно. Мои ботинки глухо стучали по белому кафельному полу. Стены давили, белые, стерильные, равнодушные. Воздух стал спертым, тяжёлым, как перед грозой. Аппараты пищали. Капельница всё ещё капала.
- Ты поэтому наказывал меня? - спросила она. В её голосе не было обиды - только вопрос. Чистый, незамутнённый, как будто она действительно хотела понять. - Не только за то, что стояла и смотрела. За это тоже?
- За всё, - сказал я, не поворачиваясь. Встал у окна. Смотрел на серое небо, на мокрые деревья, на лужи на асфальте. - За каждый день. За каждую слезу. За каждую минуту, которую он страдал. За то, что он повесился.
- Он мёртв, - я повернулся к ней. Голос мой был жёстче, чем я хотел. Внутри всё кипело. - Ты убила его. Вы все. Твоё молчание. Твоё бездействие. Твоё предательство. Ты была там. Ты видела, как его насилуют. И ты ничего не сделала. Ничего.
- Я знаю, - она опустила голову. - Я знаю.
- Ты знаешь? - я подошёл к кровати. Голос стал громче - с каждым словом, с каждым шагом. - Ты знаешь, каково это - найти брата в петле? Снять его, понять что он не дышит? Ты знаешь, каково это - смотреть на его шею, на синие следы от верёвки, на сломанные позвонки, и понимать, что ты не смог его защитить? Что ты был далеко? Что ты вообще ничего не знал?
- Я не знаю, - прошептала она. Слёзы текли по её щекам - медленно, прозрачные, бесконечные.
- А я знаю, - я наклонился к ней. Наши лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Я видел каждую трещинку на её губах, каждый прыщик на её бледной коже, каждую ресницу, дрожащую от слёз. - Каждую ночь. Каждый день. Каждый раз, когда смотрю на него. Я вижу эту верёвку. Я чувствую запах его рвоты. Я слышу, как он говорит «прости» - мне, себе, миру?
Она заплакала. Не так, как плакала раньше - тихо, беззвучно, стараясь скрыть, а по-настоящему. Всхлипы вырывались из её груди - громкие, судорожные, детские.
- Тогда убей меня, - она подняла голову. В глазах - не страх, не вызов. Усталость. Такая глубокая, первобытная усталость, которая бывает у стариков, проживших слишком долгую и слишком тяжёлую жизнь. - Закончи это. Я не хочу больше мучиться. Убей меня, как убил их всех. Будет справедливо.
- Нет, - я выпрямился. - Ты будешь жить. И ты будешь помнить. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду. Ты будешь помнить, что сделала с ним. Будешь помнить, как он стоял на коленях. Как он плакал. Как ты смотрела и ничего не делала.
- Ты не имеешь права, - её голос дрогнул. - Ты не Бог. Ты не судья. Ты не можешь решать, кто живёт, а кто умирает.
- Я - тот, кто тебя поймал, - сказал я. - Кто нашёл тебя в лесу. Кто привёз сюда. Кто сидел у твоей постели, когда ты была в коме. Этого достаточно.
Она замолчала. Я сел на стул. Мы сидели в тишине - долгой, тяжёлой, как бетонная плита. Только аппараты пищали. Только капельница капала. Только дождь за окном шуршал по листьям.
Потом она сказала:
- Ты такой же, как они. Как Волков. Ты тоже получаешь удовольствие от чужой боли. Ты наслаждаешься моими страданиями.
- Нет, - сказал я. - Я получаю удовольствие от справедливости.
- Справедливости? - она усмехнулась. Горько, по-взрослому. - Ты пытал меня. Ты морил голодом. Ты заставлял меня есть с пола, пить мочу, есть своё дерьмо. Ты бил меня кнутом, жёг калёным железом, засовывал в меня вибратор с током. Какая же это справедливость?
- Ты заслужила.
- А Арсений заслужил то, что с ним сделали за гаражами? - она посмотрела на меня в упор.
Я замолчал. Внутри всё оборвалось.
- Вот видишь, - она покачала головой. - Ты не знаешь, что такое справедливость. Ты просто мстишь. Себе. Ему. Миру за то, что он такой несправедливый. Ты не можешь смириться с тем, что произошло, и вымещаешь злость на мне. Потому что я - единственная, кто остался. Кого можно наказать.
- Замолчи, - сказал я тихо. Голос сел, стал чужим, хриплым.
- Не замолчу, - её голос стал громче. - Ты думаешь, что ты лучше меня? Что ты - праведник, который восстанавливает справедливость? Ты такой же монстр, как и все. Просто у тебя есть оправдание - брат. Ты прикрываешься им, чтобы не смотреть правде в глаза. А у меня не было ничего. Ни брата. Ни защиты. Ни оправдания.
- Я сказал - замолчи!
Я ударил кулаком по стене. Штукатурка треснула - тонкая, белая, больничная. Белая крошка посыпалась на пол, на тумбочку, на аппараты. Она не вздрогнула. Даже не моргнула. Только смотрела на меня - спокойно, почти равнодушно.
- Ты слабый, - сказала она. - Ты прикрываешься своей болью, чтобы не видеть, что сам стал тем, кого ненавидишь. Ты стал Волковым. Ты стал Пашей, Максом, Катей. Ты делаешь с другими то, что они делали с Арсением. Ты - такой же насильник. Только не физический - душевный.
Я схватил её за плечо. Пальцы сжались - сильно, до хруста, до боли. Я чувствовал, как под моей рукой напрягаются её мышцы, как бьётся пульс на её шее. Она поморщилась, но не отшатнулась.
- Если ты ещё раз откроешь рот, - прошипел я, - я забуду, что ты пациентка. Я забуду, что ты была в коме. Я забуду всё. И сделаю так, что ты пожалеешь о том дне, когда родилась.
- Что ты сделаешь? - она смотрела на меня без страха. В её глазах не было ужаса - только холодная, спокойная решимость. - Убьёшь? Изнасилуешь? Отдашь своим друзьям, как Волков? Ты уже всё это говорил.
- Я найду самый дешёвый бордель на трассе, - сказал я. - Тот, куда ездят дальнобойщики и бомжи. И оставлю тебя там. Навсегда. Будешь обслуживать по десять человек в день за тарелку супа и койку в подвале. Как тебе такая перспектива?
Она побледнела. Впервые за этот разговор в её глазах появился страх. Настоящий, животный страх - такой, который не спрячешь, не скроешь, не подавишь. Зрачки расширились, дыхание стало чаще, губы задрожали.
- Ты не посмеешь, - прошептала она.
- Посмею, - я отпустил её плечо. - Ты даже не представляешь, на что я способен. Ты видела только начало. Только цветочки. Я могу быть намного хуже.
- Представляю, - она откинулась на подушки. Голос стал слабым, почти беззвучным. - Ты показал. Всё показал. Я знаю, на что ты способен.
Я стоял над ней, тяжело дыша. В голове шумело - адреналин, злость, усталость, всё смешалось в один вязкий, липкий ком. Я ненавидел её. Ненавидел себя. Ненавидел этот разговор, эту палату, эту больницу, этот мир.
- Вали отсюда, - сказала она тихо. - Просто вали. Уходи.
- Ты...
- Вали, я сказала! - она почти кричала. - Убирайся! И не приходи больше! Я не хочу тебя видеть!
Я вышел. В коридоре Арсений сидел на стульях, обхватив колени руками. Он не спал - проснулся, наверное, от криков. Его глаза были красными, опухшими, полными слёз. Он смотрел на меня вопросительно, с надеждой, которую я не мог оправдать.
- Ничего, - сказал я. - Поговорили.
Он не поверил. Конечно, не поверил. Но ничего не сказал. Только кивнул - устало, безжизненно - и снова уставился в стену.
Я ушёл в конец коридора, сел на подоконник. Смотрел в окно на серое небо. Дождь перестал идти, но тучи висели низко, тяжело, обещая новый ливень. На часах было утро, но света не было - только серость, только сырость, только бесконечная усталость.
Я сидел и думал. О том, что она сказала. О том, что она, возможно, права. О том, что я действительно стал монстром. О том, что грань между местью и садизмом давно стёрлась. О том, что я уже не знаю, кого ненавижу больше - её или себя.
Весь следующий день я не заходил к ней. Сидел в коридоре, слушал, как она разговаривает с Корнелиусом. Иногда она смеялась - слабо, едва слышно, но всё же. Иногда плакала - тихо, беззвучно. Я не вмешивался. Не лез. Просто сидел и ждал.
К вечеру я решил зайти. Нужно было поговорить. Сказать то, что давно уже должен был сказать. Не просьбу о прощении - я не умею просить прощения. Не извинения - я не чувствую себя виноватым. Просто правду. Ту правду, которую она заслужила услышать.
Я подошёл к двери, взялся за ручку. Вошёл.
Она сидела на кровати, смотрела в окно. На ней была больничная пижама - слишком большая, слишком серая, она висела на её худом теле, как на вешалке. Волосы, спутанные, тусклые, падали на плечи. Увидела меня - и её лицо изменилось. Не стало страха, не стало ненависти. Стало раздражение.
- Чего тебе? - спросила она. Голос усталый, равнодушный.
- Поговорить нужно, - сказал я.
- Не о чем нам говорить, - она отвернулась. - Ты мне всё уже сказал. Я тебе - тоже.
- Вероника...
- Пошёл ты на хуй, - сказала она спокойно, как будто речь шла о погоде. Как будто просила передать соль.
Я замер. Словно меня ударили. Словно она плюнула мне в лицо.
- Ты ахуела? - спросил я. Голос сорвался.
- Нет, - она повернулась ко мне. - Это ты ахуел. Приходишь, угрожаешь, требуешь, говоришь, что я должна жить и мучиться. Кто ты мне? Палач? Спаситель? Тюремщик? Никто. Ты - никто. Ты для меня - пустое место.
- Ты...
- Я сказала - пошёл на хуй, - повторила она. - Или ты глухой? Может, тебе написать?
Я подошёл к кровати. Она не отодвинулась. Смотрела на меня с вызовом - в глазах не было страха, только злость. Такая же, как у меня. Может быть, даже больше.
- Ты забываешься, - сказал я. - Я могу...
- Что ты можешь? - перебила она. - Убить меня? Изнасиловать? Отдать в бордель? Ты уже всё это говорил. Хватит пугать. Надоело. Или делай, или проваливай.
- Ты не понимаешь...
- Я всё понимаю, - она повысила голос. - Ты просто трус. Ты не можешь ни убить меня, ни отпустить. Ты держишь меня здесь, потому что не знаешь, что делать дальше. Потому что если я уйду, ты останешься один на один с собой. А ты боишься себя. Ты боишься того, что ты натворил.
- Заткнись! - крикнул я.
- Не заткнусь! - она почти кричала. - Ты - трусливый, жалкий, никчёмный! Ты не лучше меня! Ты - такой же слабак, который не смог защитить брата и теперь вымещает злость на других!
- Я сказал - заткнись!
Я замахнулся. Кулак сжался сам собой. В голове не было мыслей - только красная пелена, только гнев, только желание ударить. Ударить так, чтобы она замолчала. Навсегда.
Она не закрылась. Не отшатнулась. Смотрела мне в глаза - спокойно, даже с каким-то облегчением.
- Бей, - сказала она. - Бей. Легче станет?
Я опустил руку. Тяжело дышал. В груди горело - от напряжения, от злости, от бессилия. Она была права. Я не мог ни убить её, ни отпустить. Я был в ловушке. Такой же, как она.
- Арсений жив, - сказал я.
Она замерла. Глаза расширились. Лицо побелело - ещё белее, чем было.
- Что? - прошептала она. Губы дрожали.
- Арсений жив, - повторил я. - Он не повесился. Я снял его с верёвки. Он был в коме две недели. Мы не знали, выживет ли. Потом он очнулся. Сам. Без врачей, без операций. Просто открыл глаза.
- Ты врёшь, - прошептала она. - Ты врёшь. Не может быть.
- Он жив, - я сел на стул. Усталость навалилась - такая тяжесть, будто кто-то положил мне на плечи бетонную плиту. - Он здесь. В этой клинике. Сидит в коридоре с первого дня, когда ты очнулась.
- Почему ты не сказал раньше? - её голос сорвался. - Почему?!
- Врач сказал, что новость может тебя убить, - я посмотрел на неё. - Твоё сердце не выдержало бы. Ты была слишком слаба.
- Где он? - она попыталась встать. Ноги не слушались - она упала обратно на подушки. - Я хочу его видеть. Сейчас. Сейчас же!
- Он не захочет тебя видеть, - сказал я. - После всего, что ты сделала. После того, что ты ему сказала. После того, как...
- Пусть он сам решит, - она смотрела на меня умоляюще. - Пожалуйста. Майкл. Пожалуйста. Ради всего святого.
Я молчал. Смотрел на неё. На её слёзы. На её дрожащие руки. На её разбитое лицо.
Потом встал, подошёл к двери, открыл её.
- Арсений, - позвал я.
Он поднял голову. Встал со стульев. Подошёл медленно - как будто каждое движение давалось ему с трудом, как будто он нёс на себе непосильную тяжесть. Остановился в дверях.
- Она хочет тебя видеть, - сказал я.
Он посмотрел на меня. Потом на дверь. Потом снова на меня.
- Входи, - сказал я.
Он вошёл. Медленно. Осторожно. Как человек, который боится, что всё исчезнет, если сделать резкое движение.
Она сидела на кровати, бледная, худая, с огромными от слёз глазами. Смотрела на него так, будто увидела привидение. Будто сомневалась, что он настоящий. Будто боялась, что он исчезнет, если она моргнёт.
- Арсений, - прошептала она.
- Вероника, - сказал он тихо.
Он подошёл к кровати. Остановился в шаге от неё.
- Ты живой, - она протянула руку. Пальцы дрожали - мелко, часто, как листья на ветру. - Ты настоящий?
- Настоящий, - он взял её руку. Сжал. Я видел, как его пальцы обхватили её тонкое запястье - такие же худые, такие же бледные, такие же живые. - Живой.
Она заплакала. Не тихо, как раньше, не прячась. А в голос, взахлёб, как ребёнок, который потерялся в толпе и наконец нашёл маму. Слёзы текли по её щекам - крупные, прозрачные, бесконечные - капали на простыню, на её руки, на его руки.
- Прости меня, - сказала она. - Прости меня, пожалуйста. За всё. За всё, что я сделала. За все эти годы. За то, что не помогла. За то, что смотрела в стену. За птицу. За телефон. За шкатулку. За гаражи. За всё, за всё, за всё.
- Я знаю, - сказал он. - Я знаю.
- Почему ты не ненавидишь меня? - она смотрела на него сквозь слёзы. - Почему? Я заслужила ненависть. Я заслужила смерть. Я заслужила всё, что со мной сделали. Почему ты не ненавидишь меня?
- Потому что я люблю тебя, - сказал он. - Всегда любил. Несмотря ни на что
Он сел на край кровати. Обнял её. Она прижалась к нему - крепко, как будто боялась, что он исчезнет. Спрятала лицо у него на плече. Плакала. Он гладил её по голове - медленно, успокаивающе, как маленького зверька, который только что выжил после долгой зимы.
- Я не заслуживаю этого, - прошептала она. - Не заслуживаю твоей любви.
- Не заслуживаешь, - сказал он. - Но я всё равно тебя люблю.
Я стоял в дверях и смотрел. Внутри меня что-то разрывалось - на части, на куски, на клочья. Ненависть к ней. Любовь к нему. Страх за будущее. Надежда на то, что всё наладится. Я не знал, что из этого сильнее.
Она плакала. Он плакал. Я вышел в коридор, закрыл дверь.
Корнелиус стоял у окна - старый, усталый, с седой щетиной на щеках. В его глазах была та же боль, что и у меня.
- Ну что? - спросил он.
- Увиделись, - сказал я. - Плачут.
- Это хорошо, - он кивнул. - Слёзы очищают.
Я сел на стул. Посмотрел на дверь.
- Ты как? - спросил Корнелиус.
- Не знаю, - сказал я. - Посмотрим.
Мы сидели в тишине. За дверью плакала она. И он. А я слушал и думал о том, что, может быть, это начало чего-то нового. Или конец всего.
Я не знал. Но я оставался. Потому что не мог уйти.