26 глава
Майкл
Прошло три дня. Три дня я не спал. Три дня я сидел в коридоре клиники, на жёстком пластиковом стуле, и смотрел на дверь её палаты. Стул был неудобным — спинка давила в поясницу, сиденье врезалось в бёдра, но я не замечал этого. Моё тело давно перестало посылать сигналы — оно просто существовало, как механизм, который работает на износ. Иногда Корнелиус приносил кофе — чёрный, крепкий, без сахара. Я пил, не чувствуя вкуса. Только горечь. Иногда Семёныч выходил — в окровавленном халате, с усталыми глазами — и говорил: «Стабильно тяжёлое. Без изменений». Я кивал и продолжал сидеть.
На третьи сутки Корнелиус подошёл ко мне. Он выглядел не лучше меня — синяки на лице стали жёлтыми, на правой руке висела повязка, он прихрамывал на левую ногу. Но глаза его были ясными. Старыми, мудрыми глазами, которые видели слишком много смертей.
— Майкл, — сказал он, садясь рядом. — Ты должен ехать.
Я поднял голову. В глазах двоилось, голова гудела, руки дрожали — от недосыпа, от кофеина, от всего, что накопилось за эти дни. Я посмотрел на дверь палаты. За ней — она. Вероника. В коме, на аппаратах, с трубками в носу и капельницами в венах. Я слышал её дыхание — слабое, хриплое, прерывистое. Иногда оно останавливалось на несколько секунд — и у меня внутри всё обрывалось. Потом снова начиналось.
— Нет, — сказал я. — Не могу оставить её.
— Она не умрёт за несколько часов, — он положил руку мне на плечо. — Она стабильна. Семёныч сказал, что кризис миновал. Теперь только время. А он… Майкл, он ждёт. Он не знает, где ты. Не знает, что случилось. Он думает, что ты бросил его.
— Я не бросил, — я встал. — Я здесь.
— Он не знает, — повторил Корнелиус. — Ты должен ему всё рассказать. Привезти его сюда. Если она… если случится худшее, он должен успеть попрощаться.
Я посмотрел на дверь палаты. Представил, как она выглядит за ней — бледная, неподвижная, опутанная проводами. Представил, как Арсений войдёт туда. Как сядет на стул рядом с её кроватью. Как возьмёт её за руку.
— Присмотри за ней, — сказал я. — Если что-то изменится — звони.
— Позвоню, — он кивнул. — Езжай.
Я вышел на улицу. Свежий воздух ударил в лицо — холодный, сырой, пахнущий дождём и мокрой листвой. Я вдохнул глубоко, закашлялся. Сел в машину. Завёл двигатель и поехал.
Дорога была пустой. Раннее утро, туман над полями — белый, густой, как молоко. Лужи на асфальте отражали серое небо. Фонари уже погасли, солнце ещё не взошло. Мир был в сумерках — ни ночь, ни день. Я вёл машину на автомате — не думал, не чувствовал. Только смотрел на серую ленту дороги и сжимал руль так, что костяшки белели.
В голове прокручивался разговор, который мне предстоял. Я должен был сказать ему правду. Всю правду. О том, что я делал с ней. О том, что я отдал её Волкову. О том, что она в коме, избитая, изнасилованная, изломанная. О том, что это я виноват. Что я не защитил её. Что я предал его доверие. Я представлял его лицо — как оно меняется, когда он слышит эти слова. Сначала непонимание. Потом ужас. Потом боль. Потом ненависть. Он возненавидит меня. Я знал это. Он посмотрит на меня своими карими глазами, и в них не будет любви — только боль и ненависть. И я заслужу это.
Дом показался из тумана внезапно — серый силуэт на фоне серого неба. Ворота были открыты — я не закрыл их в ту ночь. Двор усыпан листвой — жёлтой, красной, коричневой. Крыльцо, где Волков курил свою сигару. Я вышел из машины. Поднялся по лестнице. Открыл дверь.
В доме было тихо — слишком тихо. Прислуга разбежалась после той ночи. Кровь на полу в гостиной высохла, превратилась в тёмные пятна — почти чёрные, въевшиеся в дубовые доски. Я прошёл мимо, не глядя.
Пятый этаж. Лестница, которая скрипела на каждой ступеньке. Коридор, где всегда гулял ветер. Дверь в его комнату — закрыта. Из-под двери пробивался свет — тусклый, жёлтый. Он не спал. Я постучал.
— Арсений, это я.
Тишина. Потом — шаги. Медленные, тяжёлые. Дверь открылась.
Он стоял на пороге — худой, бледный, с красными глазами. На нём была та же кофта, что и три дня назад — серая, но теперь грязная, мятая. Волосы спутаны, щетина на щеках. В руке — телефон, который я дал ему для экстренных звонков. Он сжимал его так, что пальцы побелели.
— Ты пропал на три дня, — сказал он. Голос ровный, но с дрожью. — Я звонил. Ты не брал трубку.
— Я был занят, — сказал я.
— Чем?
Я посмотрел ему в глаза.
— Нам нужно поговорить, — сказал я. — О Веронике.
Он замер. Весь — как будто внутри него что-то оборвалось. Лицо побелело ещё больше.
— Что с ней? — прошептал он.
— Сядь, — я вошёл в комнату, закрыл дверь.
Он сел на край кровати. Я — напротив, на стул у окна.
— Ты помнишь, о чём ты меня просил? — спросил я. — Ты просил не трогать её. Сказал, что она заслуживает второго шанса.
— Помню, — он кивнул. — Ты обещал.
— Я обещал, — я опустил голову. — И я пытался. Первое время я не трогал её. Она работала в доме, убирала комнаты. Мы кормили её. Давали одежду.
— А потом? — его голос стал тише.
— А потом я не сдержал слово, — я поднял голову. — Я бил её. Я пытал её. Я заставлял её есть с пола, пить мочу, есть своё дерьмо. Я поставил ей клеймо. Я морил её голодом. Я запирал её в бетонной каморке, голую, на холоде. Я делал с ней всё, что ты не можешь себе представить.
Он молчал. Только смотрел на меня — и в его глазах медленно умирала надежда. Та самая надежда, которая всегда теплилась в нём, даже когда казалось бы что худшее неизбежно.
— А потом приехал Волков, — продолжил я. — Ты не знаешь, кто это. Это человек, с которым я работаю. Он опасен. Он приехал с десятью людьми. И он заметил её.
— Заметил? — Арсений сглотнул.
— Он захотел её, — сказал я. — Он взял её. Не спросил. В ту ночь, когда я пропал.
— Что значит «взял»? — его голос сорвался на шёпот.
— Он изнасиловал её, — сказал я. — Всю ночь. Он и его люди. Четверо. Я не смог защитить её — меня связали, заперли в подвале. Корнелиуса — тоже. Мы вырвались только под утро. И нашли её в лесу — привязанной к дереву, голой, в крови. Она была без сознания. Мы отвезли её в клинику. Она в коме. Третий день.
Арсений сидел неподвижно. Белый, как мел. Глаза расширены, губы дрожат. Он сжимал телефон в руке так, что пластик трещал.
— Ты… ты врёшь, — прошептал он. — Ты не мог… она не могла…
— Не вру, — я встал, подошёл к нему. — Я хотел отомстить ей. Хотел, чтобы она страдала, как страдал ты. Но я не хотел этого. Не хотел, чтобы её насиловали. Не хотел, чтобы она умирала. Клянусь тебе.
Он вскочил. Ударил меня — в грудь, в плечо, в лицо. Слабо, по-детски. Я не защищался. Каждый удар был слабее предыдущего — у него не было сил.
— Ты! — кричал он. — Ты обещал! Ты клялся! Ты сказал, что не тронешь её! Что она будет в безопасности! А ты… ты… она…
Он устал. Опустился на колени, закрыл лицо руками. Я слышал, как он плачет — тихо, но с такой болью что у меня сжалось сердце.
— Я хочу её видеть, — сказал он сквозь слёзы. — Сейчас. Немедленно.
— Я привёз машину, — сказал я. — Поехали.
Мы вышли из дома. Он шёл за мной, не поднимая головы. На крыльце споткнулся — я подхватил его за локоть. Он отдёрнул руку. В машине сел на заднее сиденье, сжался в комок, обхватил колени руками.
Дорога была пустой — только туман, лужи, серое небо. Я вёл молча. Не мог говорить.
В клинике нас встретил Корнелиус. Он стоял в коридоре, бледный, усталый, с синяками на лице.
— Как она? — спросил я.
— Без изменений, — сказал он. Потом посмотрел на Арсения. — Ты правильно сделал, что привёз его.
Арсений поднял голову. Посмотрел на Корнелиуса.
— Где она? — спросил он.
— Второй этаж, — сказал Корнелиус. — Третья палата.
Арсений пошёл к лестнице. Я — за ним.
На втором этаже было тихо. Лампы дневного света, белые стены, запах хлорки и лекарств. Я указал на дверь. Арсений остановился, взялся за ручку, но не открыл.
— Я не знаю, смогу ли, — прошептал он.
— Сможешь, — сказал я. — Ты сильнее, чем думаешь.
Он открыл дверь.
Палата была маленькой — белые стены, железная кровать, приборы. Они пищали — ровно, монотонно. Капельница капала. Вероника лежала на спине, с трубкой в носу и капельницей в руке. Лицо бледное, синее, с синяками. Глаза закрыты, губы потрескались. Простыня прикрывала её тело до плеч. Но она дышала, и на данный момент это было хорошо. Очень хорошо.
Арсений подошёл к кровати. Медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом и болью. Опустился на колени. Взял её руку — холодную, неподвижную — и прижал к своей щеке.
— Вероника, — прошептал он. — Это я. Арсений. Я здесь. Ты слышишь меня?
Она не ответила. Только аппарат пищал.
— Пожалуйста, — он плакал. Слёзы текли по его щекам, падали на её руку, на простыню. — Пожалуйста, не умирай. Я прощаю тебя. За всё. За птицу. За телефон. За шкатулку. За всё, что ты сделала. Только не умирай.
Я стоял у двери и смотрел. Внутри меня всё разрывалось.
— Я люблю тебя, — сказал Арсений. — Я всегда любил. Даже тогда. Даже когда ты смотрела в стену. Даже когда раздавила птицу. Даже когда не пришла на мой день рождения. Я знал, что ты боялась. Знал, что ты не хотела. И я всё равно любил.
В коридоре послышались шаги. Семёныч — в халате, с блокнотом. Увидел Арсения, остановился.
— Это он? — спросил он у меня.
— Да, — сказал я. — Её... друг.
Семёныч подошёл к кровати, проверил приборы, пощупал пульс, заглянул в зрачки.
— Состояние начало улучшаться, — сказал он. — Несколько часов назад. Давление поднялось, пульс стабилизировался. Она ещё в коме, но мозг активен. Есть шанс.
— Какой? — спросил Арсений, не отпуская её руки.
— Неделя, — сказал Семёныч. — Если за неделю очнётся — выживет. Если нет… — он не закончил.
— Она очнётся, — сказал Арсений. — Я буду с ней. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.
Семёныч посмотрел на меня. Я кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Можете оставаться. Но не мешайте аппаратам.
Он вышел. Мы остались втроём — я, Арсений и она.
Арсений сел на стул рядом с кроватью. Не отпускал её руку. Гладил её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями.
— Расскажи мне о ней, — попросил он. — Всё, что ты знаешь. Всё, что она делала в этом доме. Я хочу знать.
Я сел напротив. Взял паузу.
— В первый день она мыла полы, — начал я. — Восточную галерею. Она ползала на коленях. Плакала тихо, беззвучно. Слёзы текли по щекам, падали на мрамор. Корнелиус дал ей бельё. Чёрное, кружевное. Она не хотела надевать. Он заставил.
Арсений слушал молча.
— На второй день мы заставили работать в библиотеке. Она делала ошибки. Корнелиус считал. Я наказывал током.
— На третий день она убирала в прачечной. Корнелиус засунул её головой в таз с водой. Считал до двадцати. Она задыхалась, кашляла, но не вырывалась.
Я врал. Приуменьшал ситуацию, но так было нужно. Он не простит меня даже за это, а за полную картину так тем более.
— Зачем? — прошептал Арсений. — Зачем ты это делал?
— Я хотел, чтобы она почувствовала, — сказал я. — Хотя бы часть того, что чувствовал ты. Каждый день. Каждый час.
— Она не виновата, — он покачал головой. — Она просто была слабой.
— Я тоже был слабым, — сказал я. — Я не мог защитить тебя. Не мог спасти. И я вымещал на ней свою злость. Свою боль. Свою беспомощность.
Мы замолчали. Только аппарат пищал.
— А потом? — спросил Арсений. — Что было потом?
— Потом приехал Волков, — сказал я. — И я отдал её ему. Не защитил. Не вмешался.
— Хватит, — он поднял руку. — Я не хочу больше.
Я замолчал. Он смотрел на неё — на её бледное лицо, на её закрытые глаза.
— Я останусь здесь, — сказал Арсений. — Не уходи. Не оставляй меня.
— Я не уйду, — я откинулся на спинку стула. — Я буду здесь. Пока она не очнётся.
— Она очнётся, — повторил он.
— Я знаю.
Я закрыл глаза. В коридоре было тихо. Только Корнелиус ходил — туда-обратно. Не мог успокоиться. И спать тоже не мог... Никто не мог.
Я не спал. Я сидел и слушал, как он дышит. Как она дышит. Как мир за окном просыпается.
Завтра будет новый день.
Я ждал чуда.