25 глава
Майкл
Два месяца назад...
Я поднимаюсь на пятый этаж по лестнице, которая скрипит на каждой ступеньке. Здесь, наверху, тихо. Только ветер гуляет в коридоре, задувая под дверь, и где-то далеко ухает сова. Я несу поднос — ужин для него. Суп, хлеб, стакан кефира. Он не ест мяса. Говорит, что не может видеть кровь.
Комната Арсения — бывшая спальня матери. Я отдал ему её, когда он переехал сюда. Сказал, что здесь больше света, что отсюда красивый вид на сад, что ему будет уютно. Он не спорил. Он никогда не спорит.
Я стучу.
— Войдите, — слышу я его голос. Тихий, спокойный, но в нём — напряжение. Он всегда напряжён, когда я прихожу. Потому что знает — я приношу не только еду.
Я открываю дверь. Арсений сидит у окна, в кресле, укутавшись в плед. На коленях — книга. На вид старая, потрёпанная, с закладкой на середине. Я замечаю, что он не читает — он смотрит в окно. На улице темно, только фонари у ворот светят жёлтым.
— Ужин, — говорю я, ставя поднос на стол.
— Спасибо, — он не поворачивается.
— Не хочешь есть?
— Потом.
Я сажусь на стул напротив. Смотрю на него. За два месяца он изменился — похудел, побледнел, под глазами залегли тени. Но он жив. Он дышит. Это главное.
— Арсений, — говорю я. — Ты должен есть.
— Я знаю, — он наконец поворачивается. Смотрит на меня своими карими глазами. В них — не боль, не страх. В них — вопрос. Он всегда смотрит на меня с вопросом. — Майкл, где она?
Я молчу.
— Я спрашиваю, где Вероника? — его голос становится твёрже. — Ты обещал, что с ней ничего не случится. Ты обещал, что она будет работать в доме. Что ты просто… накажешь её работой.
— Всё в порядке, — говорю я. — Она работает. Убирает комнаты, моет полы.
— Я хочу её видеть, — он встаёт. Плед падает на пол. Он худой, слишком худой. Рубашка висит на нём, как на вешалке. — Каждый день я прошу тебя, и каждый день ты говоришь «нет». Почему? Что ты с ней сделал?
— Я ничего с ней не сделал, — я встаю тоже. — Она жива. Здорова. Работает. Всё, как мы договаривались.
— Я не верю тебе, — он делает шаг ко мне. В его глазах — гнев. Я никогда не видел его таким. — Я знаю, что ты убил их всех. Катю, Пашу, Макса, Лену. Всех, кто был в той комнате. Ты сказал, что они мертвы. Сказал, что ты отомстил за меня.
— И я отомстил, — говорю я. — Они получили по заслугам.
— А она? — он указывает пальцем на дверь. — Почему она жива? Почему ты оставил её в живых, если она тоже была там? Если она тоже смотрела, как меня… — он замолкает. Не может договорить.
— Потому что ты просил, — говорю я. — Ты сказал: «Майкл, не трогай её. Она единственная, кто мог бы меня полюбить». Я обещал. Я держу слово.
Арсений садится обратно в кресло. Опускает голову. Я вижу, как дрожат его плечи.
— Тогда пусти меня к ней, — говорит он тихо. — Я хочу увидеть её. Убедиться, что с ней всё хорошо.
— Нельзя, — говорю я.
— Почему?
— Потому что она не знает, что ты жив, — я делаю шаг к нему. — Потому что если она узнает, она расскажет другим. Или сбежит. Или сделает что-то, что разрушит всё.
— Она не расскажет, — он поднимает голову. В его глазах — слёзы. — Она не такая.
— Она такая же, как они, — я не сдерживаюсь. Голос становится жёстче. — Она стояла и смотрела, когда тебя топили в унитазе. Она стояла и смотрела, когда тебя били. Она выливала на тебя сок. Она раздавила твою птицу. Она…
— Замолчи! — он кричит. Я никогда не слышал, чтобы он кричал. — Не смей! Ты не знаешь её! Ты не знаешь, какая она на самом деле!
— А ты знаешь? — я наклоняюсь к нему. — Ты знаешь, что она делала у тебя за спиной? Что она говорила? Что она смеялась над тобой вместе с ними?
— Она боялась, — шепчет он. — Она просто боялась. Как я. Как все мы.
— Ты не боялся, — говорю я. — Ты терпел. Ты не стал таким, как они. А она стала.
— Потому что её заставили, — он вытирает слёзы рукавом. — Ты не понимаешь. Ты всегда был сильным. Всегда мог постоять за себя. А она… она была одна. У неё никого не было. Только эти… монстры.
— У неё был ты, — говорю я. — А она предала тебя.
Арсений замолкает. Долго смотрит в пол. Потом тихо говорит:
— Если ты её тронул — если ты сделал с ней что-то — я никогда тебе не прощу.
— Я не трогал её, — говорю я. — Она работает. Ест. Спит. Всё, как ты просил.
— Я хочу увидеть её, — повторяет он. — Хотя бы один раз. Хотя бы издалека.
— Нет, — я отворачиваюсь. — Не сейчас.
— А когда? — он встаёт, подходит ко мне. Я чувствую его дыхание — слабое, горячее. — Когда? Через год? Через десять лет? Или никогда?
Я молчу.
— Ты врёшь мне, — говорит он. — Я знаю. Ты врёшь. Она не работает. Она не ест. Она не спит. Что ты с ней делаешь, Майкл? Что ты с ней сделал?
Я поворачиваюсь к нему. Смотрю в глаза. В них — боль. И любовь. И страх за неё.
— Она жива, — говорю я. — Клянусь тебе.
— Этого мало, — он качает головой. — Жива — не значит, что с ней всё хорошо. Жива — не значит, что она не страдает.
— Она страдает, — я не могу врать ему. Никогда не мог. — Но она заслужила.
— Никто не заслуживает страдать, — он отступает на шаг. Смотрит на меня так, будто видит впервые. — Даже она. Даже они.
— Они убили тебя, — говорю я. — Не физически — морально. Они убили твою душу. Ты повесился из-за них.
— Я повесился из-за себя, — он садится на край кровати. — Потому что не смог простить. Не смог забыть. Не смог жить дальше.
— Ты жив, — я подхожу к нему, сажусь рядом. — Я спас тебя.
— Ты спас моё тело, — он смотрит на свои руки. — А душу оставил там — в той комнате, на том стуле, с той верёвкой на шее.
Я не знаю, что ответить. Мы сидим молча. В комнате тихо — только ветер за окном.
— Майкл, — говорит он наконец. — Если ты любишь меня — отпусти её. Или дай мне увидеть её. Я не прошу многого.
— Я подумаю, — говорю я.
— Ты всегда так говоришь, — он усмехается. — И никогда не думаешь.
— В этот раз подумаю, — я встаю. — Ешь суп. Он остынет.
Я выхожу в коридор. Закрываю дверь. Слышу, как он всхлипывает — тихо, по-детски. Я прижимаюсь лбом к холодной стене и стою так несколько минут.
Он не знает. Он не знает, что она голая. Что она в каморке. Что она спит на бетонном полу. Что я бил её. Что я пытал её. Что я ломаю её каждый день.
Он никогда не узнает. Я сделаю всё, чтобы он никогда не узнал.
Я спускаюсь вниз. Корнелиус ждёт меня в кабинете.
— Он спрашивал о ней? — говорит он.
— Да, — я сажусь в кресло. — Каждый день.
— Что ты сказал?
— Что она работает. Что она ест. Что она спит.
— А если он захочет увидеть её?
— Не захочет, — я беру бокал с виски. — Я не позволю.
Корнелиус молчит. Смотрит на меня.
— Ты не можешь держать его взаперти вечно, — говорит он. — Он вырастет. Захочет свободы.
— Я знаю, — я пью виски. Горько. — Но не сейчас. Пока враги рядом — нельзя. Они узнают. Они убьют его.
— А после врагов? — Корнелиус садится напротив. — Что тогда?
— Тогда решим, — я ставлю бокал. — Сейчас главное — защитить его.
— А Вероника? — он смотрит на меня в упор. — Что с ней?
— Она останется здесь, — говорю я. — Будет работать. Будет жить. Пока он не попросит иначе.
— А если он попросит отпустить её?
— Не попросит, — я уверен в этом. — Он слишком любит её. Он никогда не отпустит.
Корнелиус вздыхает.
— Ты играешь с огнём, Майкл, — говорит он. — Однажды он узнает правду. И тогда ты потеряешь его.
— Не узнает, — я встаю. — Я сделаю всё, чтобы он не узнал.
Я выхожу из кабинета. Иду в подвал — проверить её. Она спит на бетонном полу, голая, в крови, избитая. Я смотрю на неё и думаю о том, что сказал Арсений.
«Никто не заслуживает страдать».
Может быть. Но она заслужила. Я заслужил. Мы все заслужили.
Я закрываю дверь. Поднимаюсь наверх.
В комнате Арсения горит свет. Я слышу, как он ходит — шаг туда-сюда, туда-сюда. Не спит. Думает. О ней.
— Прости, брат, — шепчу я. — Но так нужно.
Я ухожу в свою спальню. Ложусь на кровать. Смотрю в потолок.
Завтра будет новый день. Новые вопросы. Новая ложь.
Я готов.