24 глава
Майкл
Я не знаю, когда это началось. Помню только, что сидел в кабинете, просматривал документы, которые Волков требовал ещё утром. В голове гудело — от недосыпа, от напряжения, от того, что последние дни я жил как на пороховой бочке. Корнелиус ушёл вниз проверить, всё ли убрано со столов после ужина. Я остался один.
Шум я услышал не сразу. Сначала показалось, что ветер хлопнул дверью — в старом доме такое часто бывает. Но потом — глухой удар, звон стекла, и голос Корнелиуса — резкий, оборванный на полуслове.
Я вскочил. Выбежал в коридор. На лестнице — тишина. Спустился на первый этаж — гостиная. Свет горел, камин трещал, на ковре лежал Корнелиус. Без сознания. Рядом — разбитая ваза, осколки стекла, лужа воды. Я подбежал к нему, опустился на колени, схватил за плечо — он не реагировал. Пульс есть, дышит, но лицо бледное, на затылке — шишка и кровь.
Я не успел встать. Удар пришёлся по голове сзади — тяжёлый, глухой, как удар кувалдой. В глазах вспыхнули звёзды, мир перевернулся, и я провалился в темноту.
Очнулся от того, что кто-то связывал мне руки. Грубая верёвка — пеньковая, скользкая — впивалась в запястья, стягивала их за спиной. Я дёрнулся, попытался вырваться, открыл рот, чтобы заорать — и тут же получил ещё один удар. По лицу, в скулу. Голова мотнулась в сторону, я почувствовал вкус крови.
— Не дёргайся, — сказал знакомый голос. Один из телохранителей Волкова. Я не видел его — в глазах всё плыло, но узнал по голосу — низкому, хриплому, с кавказским акцентом.
— Волков… — прохрипел я. — Что он…
— Молчи, — второй удар пришёлся по затылку. Я потерял сознание снова.
Второй раз я очнулся в подвале. Темнота, сырость, запах плесени и крови. Мои руки были связаны за спиной — туго, до онемения пальцев. Ноги — тоже, лодыжки стянуты, колени упираются в бетонный пол. Рядом, привязанный к трубе, сидел Корнелиус. Его лицо было разбито — разорванная бровь, разбитая губа, огромный синяк под глазом. Он смотрел на меня мутным взглядом.
— Майкл, — прошептал он. — Ты жив.
— Жив, — я огляделся. В подвале было пусто — только мы, трубы, старые ящики и пыль. — Где они?
— Ушли. Сказали, что у них дела. Что они вернутся к утру.
— К утру? — я дёрнул руки. Верёвка не поддавалась. — Чёрт, Корнелиус, как мы…
— Я уже час пытаюсь, — он кивнул на свои руки. — Узлы морские. Не развяжешь.
Я посмотрел по сторонам. В углу — старый ящик с инструментами. Ржавые гвозди, молоток, кусок жести. Достать — не дотянуться.
— Нужно тереться об острый край, — сказал я. — Давай, двигайся ко мне.
Мы начали двигаться — медленно, мучительно, сантиметр за сантиметром. Мои колени стёрлись в кровь, локти болели, плечи ныли. Корнелиус кряхтел, ругался, но двигался. Через десять минут — которые показались вечностью — мы оказались рядом, спинами друг к другу.
— Ищи нож, — сказал Корнелиус.
Я шарил связанными руками по бетонному полу — пальцы нащупывали пыль, осколки, грязь. И наконец — металл. Старый, заржавленный, но острый. Кусок жести.
— Есть, — я схватил его, начал тереть верёвку. Медленно, волокно за волокном.
— Быстрее, — Корнелиус смотрел на лестницу. — Они могут вернуться.
— Я стараюсь.
Верёвка лопнула. Руки разжались — боль пронзила запястья, но я не обратил внимания. Развязал ноги, поднялся. Помог Корнелиусу.
— Оружие, — сказал он. — Где оружие?
— В кабинете, — я побежал к лестнице. — За мной.
Мы поднялись на первый этаж. В доме было тихо — слишком тихо. Я знал этот дом, знал каждый скрип, каждый шорох. Сейчас он молчал — даже половицы не скрипели, даже ветер не стучал в окна.
В кабинете я открыл сейф. Два пистолета — «глок» и старый «вальтер» отца. Две обоймы. Нож в чехле.
— Держи, — я бросил Корнелиусу «вальтер». — Заряжен.
— Один? — он поймал пистолет.
— Другой мне.
Мы вышли в коридор. Я держал «глок» наготове, палец на спусковом крючке. Сердце колотилось где-то в горле. Я думал о Веронике — где она? Что с ней? Волков говорил, что они вернутся к утру — но они ушли. Ушли с ней? Или она здесь, в доме, связанная, голая, в крови?
— На второй этаж, — сказал я. — Проверим.
Мы поднялись по лестнице. На втором этаже горел свет — в гостиной, в спальнях, в коридоре. Я шёл первым, Корнелиус прикрывал спину. На полпути к гостиной я услышал голоса.
— …завтра утром, — Волков. Я узнал его голос из тысячи — низкий, раскатистый, с хрипотцой. — Документы заберём и уедем.
— А девка? — Клыков.
— Девку оставим. Майкл сам разберётся.
Я выглянул из-за угла. Гостиная. Волков сидел в кресле у камина, бокал коньяка в руке. Клыков — рядом, на диване. Остальные — телохранители, помощники — кто стоял, кто сидел. Всего десять человек. У некоторых в руках — оружие. Автоматы.
Я выскочил из-за угла, наставил пистолет на Волкова.
— Руки вверх, — сказал я. Голос был спокойным — слишком спокойным.
Волков посмотрел на меня. Улыбнулся. Золотой зуб блеснул в свете камина.
— Майкл, брат, — сказал он. — А ты живучий.
— Руки, я сказал.
— Опусти ствол, — он не пошевелился. — Посмотри вокруг.
Я посмотрел. Восемь человек. Восемь стволов, направленных на меня. Автоматы, пистолеты, один дробовик. Я стоял с одним «глоком» и одной обоймой. Корнелиус — за спиной, тоже с пистолетом. Шансов не было.
— Ты думал, что сможешь? — Волков усмехнулся. — Мы не любим сюрпризы, Майкл. Мы всегда готовы.
Я медленно опустил пистолет. Не сдался — просто понял, что выстрел будет первым и последним. Я успею убить Волкова — но его люди успеют убить меня и Корнелиуса.
— Что тебе нужно? — спросил я.
— Всё то же, — он пожал плечами. — Деньги. Документы. И ещё кое-что.
— Что?
— Он, — Волков посмотрел на меня в упор. — Я знаю, Майкл. Знаю, что он жив. Знаю, что ты прячешь его. Думал, я не узнаю? Думал, я не проверю?
У меня внутри всё оборвалось.
— О ком ты? — спросил я. Голос не дрожал.
— Не притворяйся, — он встал. — Арсений. Твой брат. Он не повесился. Ты инсценировал его смерть, чтобы спрятать от всех. Но я узнал. Мои люди видели его в городе. Он жив. И сейчас я пойду к нему.
— Не тронь его, — я шагнул вперёд. Стволы щёлкнули — все восемь наставились на меня. Я остановился.
— Не трону, — Волков усмехнулся. — Я просто поговорю. Покажешь мне дорогу или сам найду?
Я молчал. Волков повернулся к лестнице. Я смотрел ему в спину и знал — если он поднимется на пятый этаж, если увидит Арсения — он убьёт его. Или хуже — заберёт с собой. Будет шантажировать, требовать, мучить.
Я не мог этого допустить.
— Корнелиус, — прошептал я. — Огонь.
Корнелиус выстрелил. Первым — в ближайшего телохранителя. Тот упал, зажимая горло. Я выстрелил следом — в Клыкова. Попал в плечо, он заорал, упал на пол.
Дальше всё смешалось. Я стрелял, уворачивался, падал, стрелял снова. Пули свистели мимо — одна врезалась в стену рядом с головой, другая — в книжный шкаф, третья — в люстру. Стекла посыпались, свет мигнул и погас. Остался только огонь из камина и вспышки выстрелов.
— Уходи! — крикнул я Корнелиусу. — Наверх!
— А ты?
— Я задержу!
Он не послушал. Встал рядом, стрелял, перезаряжался, стрелял снова. Я видел, как падают его цели — один, второй, третий. Он был стар, но руки его не дрожали.
Я успел заметить, что Волкова нет. В суматохе, в темноте, в хаосе — он исчез. Ушёл. На пятый этаж.
— Корнелиус, Волков ушёл! — заорал я. — Я за ним!
Я рванул к лестнице. Пули свистели за спиной — одна задела плечо, обожгла, но я не остановился. Бежал, перепрыгивая через ступеньки, хватаясь за перила, сдирая кожу с ладоней.
Третий этаж. Четвёртый. Я слышал внизу выстрелы — Корнелиус ещё держался. На лестнице четвёртого этажа я увидел Волкова. Он бежал вверх, тяжело дыша, прижимая руку к боку — я попал в него? Не помнил. Но он был ранен — я видел кровь на его светлой рубашке.
— Стой! — крикнул я.
Он не остановился. Побежал быстрее. Я побежал за ним.
Пятый этаж. Коридор. Двери — комнаты, спальни, кладовки. Волков открывал одну за другой, заглядывал, бежал дальше. Я бежал за ним, отставая на несколько метров.
— Остановись, Волков! — крикнул я. — Тебе некуда бежать!
Он не слушал. Открыл следующую дверь — ту самую, за которой была комната Арсения. Замер на пороге.
Я налетел на него, сбил с ног, мы влетели внутрь, покатились по полу. Я ударил его — в лицо, в челюсть, в нос. Он ударил в ответ — в живот, в грудь, в голову. Мы катались по полу, ломая мебель, сбивая стулья, разбивая вазы.
Я схватил его за горло. Сжал. Он хрипел, бил меня по рукам, но я не отпускал. Смотрел в его глаза — жёлтые, звериные, полные ненависти.
— Где он? — прохрипел Волков. — Где твой брат?
Я поднял голову. Осмотрелся.
Комната была пуста. Кровать — пустая, одеяло сброшено на пол. Стул у окна — пустой. На подоконнике — окурок, погасший, с пеплом, который ещё не осыпался. Окно открыто настежь — ночь, ветер, занавески развеваются.
— Убежал, — прошептал Волков. И засмеялся — хрипло, с кашлем, с кровью из разбитого носа.
— Заткнись, — я ударил его ещё раз. Он замолчал.
Снизу — шаги. Тяжёлые, быстрые. Корнелиус. Я обернулся — он стоял в дверях, весь в крови. Не своей. Чужой. В руке — канцелярский нож, лезвие выдвинуто до упора, блестит в свете луны.
— Майкл, — сказал он. — Внизу всё кончено. Шестеро убиты, трое связаны.
— Хорошо, — я начал подниматься.
Волков дёрнулся. Вырвал руку, схватил меня за горло — пальцы сжались, перекрывая дыхание. Я захрипел, попытался отбиться, но он был сильным — даже раненый, даже с разбитым лицом.
— Не так быстро, — прошипел он.
Корнелиус шагнул вперёд. Взмахнул рукой — нож вошёл в горло Волкова. Глубоко, по самую рукоятку. Волков замер. Глаза расширились, рот открылся, но не выдох — только хрип, влажный, булькающий. Кровь хлынула из раны — тёмная, густая, она залила его рубашку, мои руки, пол.
Он упал на бок. Дёрнулся раз, другой, третий. Затих.
Я стоял на коленях, тяжело дыша, и смотрел на его тело. Корнелиус вытер нож о штаны Волкова.
— Поищем её, — сказал я. — Веронику.
Мы обыскали весь дом. Комнату за комнатой, подвал за подвалом, чердак. Её нигде не было. Тогда я побежал во двор. Дождь. Ветер. Грязь под ногами. Я бежал к лесу, кричал её имя.
— Вероника!
Тишина. Только дождь и ветер.
— ВЕРОНИКА!
Корнелиус бежал за мной, отставал, но не сдавался. Я слышал его дыхание — хриплое, тяжёлое.
— Майкл, следы! — крикнул он. — Сюда!
Я побежал туда, куда он показывал. Увидел её у старого дуба.
Она была привязана к дереву — голая, в крови, с ошейником на шее. Верёвки впились в запястья, в лодыжки, в шею. Её лицо — бледное, синее, глаза закрыты. Она не дышала. Я думал — всё, опоздал.
— НЕТ! — заорал я. — НЕТ! НЕТ!
Я подбежал к ней, упал на колени, начал развязывать верёвки. Пальцы не слушались, скользили, путались в узлах. Корнелиус подбежал сзади, начал помогать.
— Она дышит, — сказал он. — Слабо, но дышит.
Я разрезал последнюю верёвку. Она упала в грязь — лёгкая, как перо. Я подхватил её, прижал к себе. Она была холодной — ледяной. Губы синие, веки опухшие, лицо — месиво из синяков и крови. Между ног — тоже кровь. Много крови.
— Вероника, — прошептал я. — Слышишь меня? Не умирай. Слышишь? Не смей умирать.
Она не открыла глаза. Только веки дрогнули — и всё.
— В машину, — сказал Корнелиус. — Быстро.
Я побежал к дому, держа её на руках. Она была лёгкой — слишком лёгкой. Как пух. Как мёртвая.
Корнелиус открыл дверь гаража. Я положил её на заднее сиденье, укрыл своим пиджаком. Она не двигалась. Не открывала глаза. Только дышала — еле слышно, хрипло.
— В город, — сказал я, садясь за руль. — К Семёнычу. Быстро.
— Он старый, — сказал Корнелиус, садясь рядом. — Он может не справиться.
— Справится, — я завёл машину. — У него нет выбора.
Дорога была адом. Дождь, грязь, разбитая грунтовка. Я вёл машину на пределе — сто тридцать, сто сорок, сто пятьдесят. Колёса скользили, машину заносило, но я не сбавлял скорость.
— Майкл, осторожно! — крикнул Корнелиус, когда мы чуть не влетели в дерево.
— Молчи, — я вывернул руль, объехал, газанул снова.
Она лежала на заднем сиденье, не двигаясь. Я смотрел на неё в зеркало заднего вида — её лицо было белым, как бумага. Она умирала. Прямо здесь, в моей машине, на моих глазах.
— Не смей, — прошептал я. — Слышишь? Не смей умирать. Я не прощу тебе.
Она не ответила.
Город. Улицы, фонари, мокрый асфальт. Я влетел во двор частной клиники — маленькой, неприметной, без вывесок. Ворота были закрыты, но я знал код. Набрал, ворота открылись. Я заехал во двор, выскочил из машины, открыл заднюю дверь.
— Помоги, — сказал Корнелиусу.
Мы вытащили её. Она была холодной, как лёд. Я понёс её ко входу, Корнелиус бежал вперёд, стучал в дверь.
— Семёныч! Открывай! Срочно!
Дверь открылась. На пороге стоял старик в халате и тапочках — лысый, с седой бородкой, в очках на переносице. Увидел Веронику — лицо сразу стало серьёзным.
— В операционную, — сказал он. — Быстро.
Я положил её на стол. Семёныч включил свет, начал осматривать.
— Майкл, выйди, — сказал он.
— Нет, — я остался.
— Выйди, или я ничего не буду делать.
Корнелиус взял меня за плечо.
— Пойдём, — сказал он. — Не мешай.
Я вышел. Сел в коридоре на стул, опустил голову. Руки дрожали — в крови, в грязи, в её крови. Я смотрел на них и не узнавал.
Операция длилась четыре часа. Я сидел в коридоре, не двигаясь, не говоря ни слова. Корнелиус стоял у окна, смотрел на дождь. Иногда он приносил кофе — я не пил. Иногда он спрашивал, как я — я не отвечал.
Дверь открылась. Семёныч вышел — усталый, бледный, в окровавленном халате.
— Жива, — сказал он. — Но шансов мало. Очень мало. Потеря крови, внутренние разрывы, переохлаждение. Я сделал всё, что мог. Остальное — за ней.
— Я хочу её видеть, — сказал я.
— Не сейчас. Она в коме. Не очнётся, скорее всего, никогда.
Я встал. Шагнул к нему.
— Ты сказал — жива.
— Жива, — он не отвёл глаз. — Но жива — не значит, что выживет.
— Она выживет, — сказал я. — Она должна.
Семёныч покачал головой.
— Майкл, я видел много смертей. Её тело изнасиловано, избито, переломано. Если она очнётся — это будет чудо. Но я не верю в чудеса.
Он ушёл. Я остался в коридоре.
Корнелиус подошёл ко мне.
— Майкл…
— Я обещал ему, — сказал я. — Я обещал Арсению, что с ней всё будет хорошо. Что я защищу её. Что я не позволю никому её тронуть.
— Ты не мог знать…
— Мог, — я ударил кулаком по стене. Штукатурка треснула. — Я должен был предвидеть. Должен был быть рядом. Должен был…
Я не закончил. Сел на стул, закрыл лицо руками.
Я не плакал — я не умею плакать. Но внутри меня всё разрывалось — на части, на куски, на клочья. Я обещал ему... Я клялся!
— Арсений, — прошептал я. — Прости меня. Я не сберёг её. Я не сберёг никого.
— Она ещё жива, — сказал Корнелиус. — Есть надежда.
— Нет, — я поднял голову. — Нет надежды. Только я. И она. И этот долбаный мир, который убивает всех!
Я встал. Подошёл к окну. Дождь лил. Ночь была тёмной, беззвёздной.
— Я не оставлю её, — сказал я. — Буду ждать. День, неделю, месяц. Она очнётся.
— А если нет? — тихо спросил Корнелиус.
— Тогда я пойду к ней, — сказал я. — И сам вытащу её с того света.
Я сел на стул у двери в палату. И остался там — ждать.
Она не очнулась в ту ночь. И не очнулась на следующий день.
Был вечер. Я сидел у её постели, держал её за руку — холодную, неподвижную — и ждал.
Она дышала. Сердце билось. Но она была не здесь. Она была там — в лесу, привязанная к дереву. Или в каморке, на бетонном полу.
— Вернись, — прошептал я. — Пожалуйста. Вернись. Я не прощу себе, если ты не вернёшься. А главное, он меня не простит...
Она не ответила.
Только капельница капала. Как вода в той каморке. Как отсчёт времени. Как метроном, который отсчитывал её жизнь.
Я ждал.
Я не уходил.