23 глава
Вероника
Я не спала. Всю ночь я просидела на бетонном полу, в луже собственной рвоты, обхватив колени руками. Платье промокло, прилипло к телу, пахло кислым. Я не переоделась. Мне никто не дал чистой одежды.
Утром дверь открылась. Корнелиус. Он посмотрел на меня, на лужу, на мои руки, всё ещё дрожащие.
— Приведи себя в порядок, — сказал он. — Гости завтракают через час.
Он бросил мне тряпку. Я вытерла пол. Вытерла себя — насколько смогла. Платье осталось грязным, но выбора не было.
Я вышла в столовую. Поднос с тарелками — яйца, бекон, тосты, джем. Волков сидел во главе стола, в халате, с сигаретой в зубах. Остальные — по обе стороны. Клыков что-то читал в планшете, телохранители стояли у стен.
Я начала раскладывать тарелки. Руки не дрожали. Я запретила им дрожать.
— Вероника, — позвал Волков.
Я подошла.
— Салфетка упала, — он указал под стол.
Я наклонилась. Салфетка лежала у его ног — белая, накрахмаленная, чистая. Я протянула руку.
И тут я услышала шаги. Майкл. Я узнала их сразу — лёгкие, быстрые, уверенные. Он шёл по коридору к столовой.
Волков пнул меня под зад — сильно, точно. Я упала лицом в пол, под стол. Ударилась подбородком о ножку стула, прикусила язык. Во рту — кровь.
— Лежать, — шепнул он.
Он наступил мне на спину. Тяжёлый, как камень. Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Только лежать и смотреть на пыль под столом.
Дверь открылась. Майкл вошёл.
— Майкл, брат, — голос Волкова — приветливый, спокойный. — Садись, завтракай.
— Я не голоден, — ответил Майкл. Я слышала его — близко к столу. — Ты просил документы.
— Да, — Волков щёлкнул пальцами. — Ты принёс?
— Забыл, — голос Майкла стал жёстче. — Принесу через час.
— Через час не надо, — Волков говорил лениво, как будто нехотя. — Надо сейчас. Иди, принеси. Мы подождём.
Майкл молчал. Я слышала его дыхание.
— Или у тебя есть дела поважнее? — усмехнулся Волков.
— Нет, — голос Майкла был пустым. — Я принесу.
Шаги удалились. Дверь закрылась.
Волков убрал ногу с моей спины.
— Вылезай, — сказал он.
Я выползла из-под стола. Встала на четвереньки. Платье задралось, фартук сбился набок.
— Раком, — сказал он.
Я замерла.
— Я сказал — раком. Встань на четвереньки и выгни спину.
Я встала. Выгнула спину. Голова опущена, задница поднята. Волков шлёпнул меня — громко, смачно. Ладонь тяжёлая, горячая. Я не вскрикнула.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь встань.
Я встала. Он подошёл сзади. Схватил за резинку моих трусов — белых, простых. Потянул вверх. Резинка впилась в промежность, сжала клитор, врезалась в ягодицы. Больно. Очень больно.
— Стоять, — сказал он, когда я дёрнулась.
Он натянул трусы ещё выше. Я закусила губу, чтобы не закричать. Резинка впилась в кожу так сильно, что я чувствовала, как она режет. Кровь прилила к голове, в ушах зашумело.
— Теперь, — он отпустил резинку, — посмотрим, что там у тебя.
Он отодвинул трусы в сторону. Я стояла, не двигаясь. Он смотрел на меня — туда, между ног. Долго. Пристально. Как на товар. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, липкий, он проникал внутрь, как его пальцы минуту назад.
— Не бритая, — сказал он. — Я люблю бритых. Но такие… натуральные… тоже интересно.
Он провёл пальцем по моим волосам. Потом сжал прядь и дёрнул — вырвал несколько. Боль была острой, как укол иглы. Я вскрикнула, дёрнулась, но он схватил меня за бедро, удерживая на месте.
— Молчи, — сказал он. — Иди работай.
Я поправила трусы. Взяла поднос. Пошла на кухню. Между ног всё горело — от резинки, от его пальцев, от вырванных волос.
Весь день я была как в тумане. Носила тарелки, собирала пепельницы, мыла бокалы. Волков больше не трогал меня — только смотрел. Его взгляд лип к моей спине, к моим ногам, к моей заднице. Я чувствовала его, как прикосновение. Как муху, которая ползает по коже.
Клыков тоже смотрел. И телохранители. И те, кого я не знала. Все они смотрели на меня, как на мясо. Как на вещь. Как на то, что можно взять. Их глаза раздевали меня. Их мысли трахали меня. Я чувствовала это каждой клеткой.
К вечеру я была пустой. Не уставшей — пустой. Как выжатый лимон.
Я убирала со столов после ужина. Гости разошлись — кто в бильярдную, кто в гостиную, кто в спальни. Я осталась одна в столовой, собирала тарелки, складывала в поднос.
— Вероника, — голос Волкова за спиной.
Я обернулась. Он стоял в дверях. За ним — трое. Клыков и двое телохранителей. Те, что шлёпали меня, те, что говорили про мою задницу. Они смотрели на меня так, как смотрят на еду, когда голодны.
— Пойдём, — сказал он. — Нам нужно поговорить.
Я не двинулась.
— Я сказал — пойдём.
Он взял меня за локоть. Сильно, до хруста. Повёл по коридору. Не в гостиную, не в бильярдною, не на кухню. Вниз. По лестнице. К моей каморке.
Я поняла, что будет, когда он открыл дверь. Металлический скрип, темнота, запах бетона и моей мочи. Я знала эту комнату. Я спала в ней. Плакала в ней. Молилась в ней. Сегодня я буду умирать в ней.
— Внутрь, — сказал он, толкая меня.
Я упала на пол. Ударилась коленями, ладонями. Обернулась. Они заходили внутрь — один, второй, третий, четвёртый. Волков закрыл дверь. Темнота стала полной — только щель под дверью пропускала полоску света. Полоска была жёлтой, дрожащей, как свеча на ветру.
— Сними платье, — сказал Волков.
Я не двигалась.
— Сними, или я сниму сам. И будет больно.
Я сняла платье. Потом фартук. Осталась в одном белье — трусы и лифчик. Они должны были защищать мои интимные места. Они не защитили.
— Всё, — сказал он.
Я сняла всё. Стояла голая в темноте, прижимая руки к груди. Я чувствовала их взгляды — они пожирали меня.
— Руки опусти, — сказал Клыков. Его голос был спокойным, почти ласковым. Как у врача перед операцией.
Я опустила.
— Подойди ко мне, — сказал Волков.
Я сделала шаг. В темноте я не видела их — только слышала дыхание, чувствовала тепло тел. Четверо мужчин. Четверо. Я была одна. Голая. В бетонной коробке.
— Ты знаешь, что будет? — спросил Волков.
— Да, — сказала я. Голос ровный, чужой. Я не узнавала его. Это была не я.
— Скажи.
— Вы меня изнасилуете, — сказала я.
— Молодец, — он погладил меня по голове. Пальцы — грубые, с перстнями — запутались в моих грязных волосах. — Умная девочка.
Первый удар был не ударом — толчком. Волков толкнул меня в плечо. Я потеряла равновесие и упала на спину. Голова ударилась о бетон — глухо, с влажным стуком. В глазах вспыхнули звёздочки, потом всё поплыло. Я на секунду потеряла сознание — или мне показалось.
— Держите её, — сказал он.
Руки — чужие, грубые, с мозолями и холодными пальцами — схватили меня за запястья. Дёрнули вверх, развели в стороны. Другие руки — толстые, потные — схватили за лодыжки. Развели. Я лежала распятая на холодном бетоне, голая, открытая, беззащитная. Голова запрокинута, глаза смотрят в потолок. Не вижу его — только темноту. Только страх.
— Посмотрим, что ты умеешь, — сказал Волков.
Я почувствовала его пальцы у себя между ног. Толстые, шершавые, с коротко стриженными ногтями. Он раздвинул меня — резко, грубо, как открывают дверь, которая заедает. Я дёрнулась, но телохранители держали крепко. Его палец вошёл внутрь — сухой, горячий. Он двигал им, исследуя меня, как чужую территорию.
— Сухая, — сказал он. — Нехорошо.
Он вытащил палец, плюнул на него — громко, смачно. Потом снова засунул. Теперь влажно. Скользко. Я чувствовала его слюну внутри себя — тёплую, чужую, мерзкую. Он двигал пальцем быстрее, задевая стенки, растягивая их.
— Так лучше, — сказал он. — А теперь…
Я почувствовала его член. Он приставил его к моему входу — толстый, горячий, пульсирующий. Головка давила, растягивала, не могла войти — я была слишком узкой. Он надавил сильнее. Я вскрикнула.
— Не спеши, — сказал Клыков. — Она никуда не денется.
Волков плюнул на свой член. Провёл рукой, распределяя слюну. Снова приставил. Теперь скользко. Он начал входить — медленно, по сантиметру. Я чувствовала, как он растягивает меня изнутри, как моя плоть разрывается, как течёт кровь. Это была не боль — это была пытка. Пытка живым телом.
— Скажи, что ты хочешь этого, — сказал он, входя наполовину.
Я молчала.
— Скажи, или я прикажу им держать тебя до утра.
Я знала, что он сделает. Он сделает всё, что скажет. У меня не было выбора.
— Я хочу этого, — сказала я.
— Чего?
— Я хочу, чтобы вы меня трахнули, — сказала я.
Он вошёл до конца.
Я закричала. Не смогла сдержаться. Крик вырвался из груди — высокий, дикий, нечеловеческий. Он был большим — слишком большим. Он рвал меня изнутри. Я чувствовала, как трещит кожа, как по бёдрам течёт кровь — тёплая, липкая. Головка его члена упиралась куда-то глубоко, в самое нутро, в то место, куда никто никогда не заходил.
— Тише, — сказал он. — Мы только начали.
Он начал двигаться. Медленно, с наслаждением. Каждый толчок — боль. Острая, режущая, как нож. Он выходил почти полностью — я чувствовала, как его головка застревает у входа, как натягивает кожу — и снова входил, раздвигая меня, растягивая, ломая. Я закрыла глаза. Считала толчки. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.
Он ускорился. Теперь толчки были чаще, глубже, грубее. Я слышала, как его бёдра шлёпают по моим ягодицам — влажно, громко. Он дышал тяжело, с присвистом. Иногда стонал — низко, зверино.
— Смотрите, — сказал Клыков. — Она плачет.
Я плакала. Слёзы текли по щекам, смешивались с кровью из разбитой губы, падали на бетон.
Он кончил быстро. Через несколько минут — может, пять, может, десять. Я потеряла счёт. Он вышел из меня. Я почувствовала, как его сперма течёт по моим ногам — тёплая, густая, липкая. Смешивается с кровью.
— Теперь ты, — сказал он кому-то.
Телохранители поменялись. Теперь меня держал Клыков и второй телохранитель. Первый — тот, что шлёпал меня — встал между моих ног. Он был тоньше Волкова, но длиннее. Его член вошёл в меня сразу — без предисловий, без плевков, без подготовки. Я была мокрой от крови и спермы. Он скользнул внутрь легко.
— О, — сказал он. — Какая тёплая.
Он начал двигаться сразу — быстро, резко, без ритма. Он бил куда-то глубоко, очень глубоко. Каждый толчок отдавался в животе, в позвоночнике, в голове. Я чувствовала, как его член упирается в шейку матки, как давит, как пытается проникнуть ещё глубже.
Я не кричала — только хрипела. Сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Ладони уже были в крови — от старых ран, от новых. Я не чувствовала этой боли. Только ту, между ног.
Второй кончил быстрее Волкова. Вышел. Сперма потекла снова — теперь ещё больше, ещё гуще.
Третьим был Клыков. Он не спешил. Он встал между моих ног, посмотрел на меня. Я видела его глаза в темноте — блестящие, хищные, безжалостные.
— Посмотри на меня, — сказал он.
Я открыла глаза. Не видела его лица — только блеск зрачков.
— Ты знаешь, кто я? — спросил он.
— Да, — сказала я.
— Кто?
— Клыков, — сказала я.
— Правильно, — он вошёл. Медленно, по сантиметру. Я чувствовала каждый миллиметр его члена — как он раздвигает меня, как наполняет, как заполняет пустоту. — Я тот, кто перережет тебе горло, если ты кому-то расскажешь.
Он замер. Его член был внутри меня — полностью, до основания. Я чувствовала, как он пульсирует. Как бьётся его сердце через эту плоть.
— А теперь, — сказал он, — я покажу тебе, что значит быть сукой.
Он начал двигаться. Резко, грубо, с силой. Каждый толчок — как удар. Он бил меня изнутри так, что моё тело подпрыгивало на бетоне. Голова ударялась об пол — раз, два, три. Я чувствовала, как на затылке набухает шишка.
— Ты любишь это, — сказал он, не спрашивая. — Я знаю. Все вы любите. Вы просто не признаётесь.
Он кончил. Вышел. Сперма потекла по ногам — горячая, обильная.
Четвёртым был второй телохранитель — тот, что не шлёпал меня, просто смотрел. Молчаливый, тяжёлый, с бычьей шеей и руками, как кувалды. Он даже не разделся до конца — просто расстегнул ширинку, достал член. Он был толще всех. Не длиннее — толще. Я смотрела на его член и понимала, что он не войдёт.
Он вошёл. С трудом, с рывками, раздирая меня. Я закричала — дико, нечеловечески. Мне казалось, что я сейчас лопну изнутри. Что мои кости треснут. Что мои внутренности вывалятся наружу.
— Заткнись, — сказал Волков.
Я не могла заткнуться. Я кричала, пока голос не сорвался. Пока не остался только хрип. Слёзы текли ручьём.
Телохранитель двигался без ритма — просто вколачивал свой член в меня, как гвоздь в доску. Без наслаждения, без страсти. Просто работа. Я была его работой.
Он кончил. Вышел. Я лежала на полу, раскинув руки и ноги, и чувствовала, как сперма вытекает из меня — смешивается с кровью, с мочой, с грязью. Моё тело было не моим. Оно было их вещью.
— Перерыв, — сказал Волков. — Пять минут.
Они отошли. Я слышала, как они разговаривают, смеются. Кто-то закурил — я почувствовала запах табака. Он смешивался с запахом моего страха, моей крови, моей мочи.
— Вкусная, — сказал один. — С ней можно работать.
— Узкая, — сказал другой. — Но ничего, растянется.
— Майкл не узнает, — сказал Волков. — А если узнает — что он сделает? Ничего. Ему нужны мы.
Я лежала на полу, голая, с кровью, текущей по ногам. Между ног — всё горело. Каждое движение — боль. Я не могла сомкнуть ног — они были в крови и сперме.
— Вставай, — сказал Волков.
Я не могла. Мои ноги не слушались.
— Я сказал — вставай.
Они подняли меня. Поставили на колени. Пол был холодным — я чувствовала его коленями, мокрыми от мочи и крови.
— Рот открой, — сказал Волков.
Я открыла. Он сунул мне в рот свой член — мокрый, пахнущий мной и его спермой. Во рту появился солёный вкус. Горький. Чужой.
— Соси, — сказал он.
Я сосала. Двигала языком, как учила себя в эти минуты. Не думать. Не чувствовать. Быть пустой. Я закрыла глаза. Представила, что я — не я. Что это не мой рот. Не мой язык. Не моё тело.
— Глубже, — сказал он.
Я взяла глубже. Его член упёрся в горло. Меня вырвало — желчью, прямо на него. Он вытащил, ударил меня по лицу. Открытой ладонью, сильно. Голова мотнулась в сторону.
— Дура, — сказал он. — Учись.
Он засунул снова. Я сосала. Глотала рвоту. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной, со спермой, с желчью. Я не вытирала их. Я просто сосала.
Он кончил мне в рот. Густо, много. Я не выплюнула — проглотила. Потому что знала — если выплюну, будет хуже.
— Глотай, — сказал он, хотя я уже проглотила. — Хорошая девочка.
Потом был Клыков. Он заставил меня взять его член в рот и сосать, пока он не кончил. Он был терпеливым. Долго ждал, пока я научусь. Двигался медленно, входил в мой рот, как в вагину.
— Не торопись, — говорил он. — Смачивай слюной.
Я смачивала. Слюны было много — от рвоты, от слёз, от усталости.
Потом — первый телохранитель. Он был грубым. Схватил меня за волосы, насадил на свой член, как куклу. Двигался быстро, рвано. Кончил в рот — я проглотила.
Потом — второй. Он не дал мне сосать. Он просто встал передо мной и кончил мне на лицо. Сперма попала в глаза, в нос, на губы. Я не вытирала.
Потом они начали заново.
Я потеряла счёт. Часы, минуты, секунды — всё смешалось. Боль стала фоном. Я была не здесь. Я была там — за гаражами, с Арсением, который лежал на земле и плакал. Я была с ним. Он был со мной.
— Вставай, — сказал Волков.
Я стояла на коленях. Не могла встать — ноги не слушались. Мои колени стёрлись в кровь о бетон.
— Вставай, или мы тебя свяжем и оставим здесь до утра.
Я встала. Шатаясь, прижимая руку к стене. Стена была холодной — я прижалась к ней лбом, пытаясь остыть. Моё тело горело.
Они связали меня — руки за спиной, ноги вместе. Верёвка была грубой, пеньковой. Она впивалась в запястья, в лодыжки, резала кожу. Потом открыли сундук — старый, деревянный, с железными углами. Я видела его в углу каморки, но никогда не открывала.
— Внутрь, — сказал Волков.
Они подняли меня и бросили в сундук. Крышка закрылась. Темнота стала полной — не такой, как в каморке. Там хотя бы была щель под дверью. Здесь — ничего. Абсолютная чернота.
Я лежала в сундуке, связанная, голая, в крови, и слышала, как они уходят. Шаги удалялись. Дверь закрылась.
— Пусть полежит, — сказал кто-то. — Подумает о своём поведении.
Я лежала и думала. О своём поведении. О том, что если бы я не раздавила ту птицу. Если бы не вылила суп. Если бы не смотрела в стену...
Сундук пах деревом, пылью и моим страхом.
Через час — может, два — они вернулись.
— Майкл и Корнелиус больше не помешают, — сказал Волков. — Мы их отправили по делам. Далеко. На всю ночь.
Я не ответила. Не могла. Мои губы были склеены запёкшейся кровью.
Они открыли сундук. Свет ударил в глаза — я зажмурилась, но всё равно увидела красные круги.
— Вытаскивайте её, — сказал Волков.
Меня вытащили. Развязали. Я стояла на коленях, опустив голову. В комнате горел свет — я не видела, откуда. Лампочка под потолком? Фонарик? Я не знала.
— Ты голодна? — спросил Волков.
Я молчала.
— Я спросил, ты голодна?
— Да, — сказала я. Голос был слабым, как шёпот.
— Хорошо, — он усмехнулся. — Мы тебя накормим.
Он расстегнул штаны. Присел на корточки. Я смотрела, как он напрягается, как краснеет лицо, как на лбу выступают капли пота. Его член был вялым — он не возбуждался. Он просто хотел унизить меня.
— Открой рот, — сказал он.
Я открыла.
Он насрал мне в рот. Дерьмо была тёплым, горьким, мерзким. Дальше он повернулся ко мне, и начал ссать. Моча лилась потоком — я не успевала глотать. Она заливала горло, нос, уходила в лёгкие. Я захлебнулась, закашлялась, но он держал меня за волосы, не давая отстраниться.
— Глотай, — сказал он. — Это питательно.
Я глотала. Сквозь рвоту, сквозь слёзы, сквозь желание умереть. Моча лилась по подбородку, по шее, по груди. Я была мокрой — не от пота у сожалению...
— Молодец, — сказал он, когда закончил. — Теперь оближи нас.
Они встали вокруг меня — четверо. Я ползала на коленях и облизывала их анусы. Один за другим. Грязные, вонючие. Я чувствовала вкус — кислый, горький, противный. Меня рвало, но я продолжала, потому что знала — если остановлюсь, они начнут заново.
Я не думала. Я просто делала.
Потом они заставили меня пить мочу из кружки. Тёплую, солёную, с резким запахом аммиака. Я пила, и меня рвало, и я снова пила, потому что они били меня, если я останавливалась.
Потом они снова трахали меня. Во все дыры. Рот, влагалище, анус. Я перестала различать, кто есть кто. Все они были одинаковыми — члены, руки, голоса. Я была дырой. Просто дырой.
Они засунули в меня бутылку. Стеклянную, от виски. Она была холодной и гладкой. Они вставили её горлышком вперёд — в вагину. Горлышко было узким, но они засунули его глубоко. Я чувствовала, как стекло давит на стенки, как царапает, как входит туда, куда не должно входить.
Потом — ручку от швабры. Деревянную, грубую, с заусенцами. Они засунули её в анус. Я закричала — дерево царапало, раздирало, кровь потекла снова. Они двигали ручкой туда-сюда, как поршнем.
Потом — свои пальцы. По несколько сразу. В вагине — четыре пальца. Они растягивали меня, как резину. Я слышала, как трещит кожа, как льётся кровь. В анусе — три пальца. Я чувствовала, как они касаются друг друга через тонкую перегородку.
— Сквирти, — сказал Клыков, когда я была мокрой насквозь. — Сделай нам фонтан.
Я не умела сквиртить. Не знала как. Но моё тело сделало это само — от боли, от напряжения, от унижения. Жидкость брызнула из меня — жёлтая, прозрачная, с запахом мочи. Она попала на их руки, на пол, на мои ноги.
— О, — сказал Волков. — А ты талантлива.
Они смеялись. Я плакала.
Это длилось около шести часов. Может, больше. Я потеряла счёт времени.
Потом меня потащили. За волосы, по коридору, вверх по лестнице. Я спотыкалась, падала, они поднимали и тащили дальше. В комнату. Большую, с камином, с коврами. Я не знала эту комнату. Я вообще ничего не знала.
Они надели на меня ошейник. Кожаный, с железной пряжкой, с кольцом для поводка. Я стояла на четвереньках, голая, с кровью на ногах. Ошейник был тугим — я не могла дышать.
— Теперь ты собака, — сказал Волков. — Гавкни.
Я молчала.
— Гавкни, или мы привяжем тебя к дереву и оставим на ночь. Холодно. Волки есть.
— Гав, — сказала я тихо.
— Громче.
— Гав! — я закричала.
— Хорошая собачка, — он погладил меня по голове. — А теперь ползи.
Я ползла на четвереньках по ковру. Они шли за мной, смеялись, комментировали.
— Смотрите, как хвостик виляет, — сказал Клыков.
— А попка как подпрыгивает, — добавил телохранитель.
Я ползла. Не думала. Не чувствовала.
— Апорт, — сказал Волков и бросил поводок. — Принеси.
Я поползла за поводком. Взяла зубами. Принесла.
— Умница, — он взял поводок. — Теперь сидеть.
Я села.
— Лежать.
Я легла.
— Голос.
— Гав, — сказала я.
Они смеялись.
— А теперь покажи, как собачки любят друг друга.
Они снова трахали меня. На ковре, у камина. Я лежала на спине, смотрела в потолок и считала трещины. Одна, две, три.
— Хорошая сучка, — сказал Волков, когда закончил. — Отличная сучка.
Они оставили меня. Ушли за спиртным — я слышала, как они говорили про виски, про коньяк, про то, что надо отпраздновать.
Я осталась одна. Лежала на ковре, голая, в крови, с ошейником на шее. И поняла — сейчас или никогда.
Я встала. Ноги не слушались, но я встала. Побежала к двери. Открыла. Коридор — пустой. Я побежала по коридору, босиком, на трясущихся ногах. К лестнице. Вниз. К чёрному ходу.
Дверь была не заперта.
Я выбежала на улицу. Ночь. Холодно. Дождь. Грязь под ногами. Я побежала к лесу — туда, где деревья, где темно, где можно спрятаться.
Я бежала не думая. Ветки хлестали по лицу, ноги скользили, падали. Я поднималась и бежала дальше.
Они догнали меня в лесу.
Я услышала их голоса — сначала далеко, потом близко. Потом свет фонариков. Потом топот.
— Стоять! — крикнул Волков.
Я не остановилась.
Они настигли меня у старого дуба. Клыков схватил меня за волосы, дёрнул назад. Я упала в грязь лицом вниз, в мокрую листву, в холодную жижу. Грязь залепила глаза, рот, нос. Я захлебнулась, закашлялась, но он держал меня за волосы, не давая подняться.
— Дура, — сказал он, наклоняясь к моему уху. — Куда бежать? Лес кончится. Дорога кончится. А мы — нет.
Они привязали меня к дереву. Поводок от ошейника обмотали вокруг ствола, затянули туго, так что ошейник впился в шею, перекрывая дыхание. Мои руки завели за спину и связали отдельной верёвкой — грубой, пеньковой, она врезалась в запястья, сдирая кожу. Ноги развели в стороны, привязали к двум молодым берёзкам по бокам. Я стояла на коленях, прижатая к шершавой коре старого дуба, голая, дрожащая, открытая ветру и дождю. Кора царапала грудь, живот, лицо.
— Урок, — сказал Волков, обходя меня. Он смотрел на меня, как на провинившуюся собаку. — Собаки не убегают от хозяев.
Он встал сзади. Я слышала, как он расстёгивает ширинку. Потом — его член, тёплый, уже твёрдый, приставил к моему анусу. Я сжалась, но он положил руку мне на поясницу, удерживая на месте.
— Расслабься, — сказал он. — Или будет больнее.
Он вошёл. В анус. Сухо, грубо, без подготовки. Я закричала — дико, на весь лес. Крик разнёсся между деревьями, ударился о стволы, вернулся эхом. Он двигался медленно, глубоко, с наслаждением. Я чувствовала, как он разрывает меня изнутри. Кровь потекла по ногам — тёплая, смешиваясь с дождём.
— Громче, — сказал он. — Пусть звери слышат.
Я кричала, пока голос окончательно не сел.
Он кончил в меня. Вышел. Сперма потекла по ногам, смешиваясь с кровью и дождём.
— Теперь ты, — сказал он Клыкову.
Клыков встал спереди. Он взял меня за подбородок, поднял голову. В темноте я видела только его глаза — чёрные, пустые, безжалостные.
— Рот открой, — сказал он.
Я открыла. Он сунул свой член глубоко — в горло, до рвоты. Я захлебнулась, закашлялась, но он не вынимал. Он держал меня за волосы и трахал мой рот — грубо, ритмично, как куклу.
— Глотай, — сказал он, когда кончил.
Я проглотила. Сквозь рвоту, сквозь слёзы, сквозь желание умереть.
Потом — телохранители. Один — в вагину, а затем в анус. Другой — в рот, в затем в вагину. Они трахали меня одновременно — в такт, как машины. Я была между ними — пустая, открытая, чужая.
— Смотрите, — сказал Волков, стоя в стороне и куря. — Она почти не дышит.
Я не дышала. Я задыхалась от члена во рту, от боли в анусе, от того, что мир сузился до этих толчков, этих звуков, этого запаха.
Когда они кончили — все четверо, по два-три раза каждый — они отошли. Я слышала, как они застёгивают ширинки, как смеются, как обсуждают меня.
— Завтра повторим, — сказал Волков. — Если не сдохнет.
— Сдохнет, — сказал Клыков.
Они ушли. Я осталась одна. Привязанная к дереву, голая, истекающая кровью. Дождь лил сверху — холодный, противный, бесконечный. Он смывал с меня кровь и сперму, но не смывал запах. Я чувствовала его на себе — кислый, солёный, чужой.
Я не могла пошевелиться. Верёвки впивались в запястья, в лодыжки, в шею. Кора царапала грудь. Холод проникал внутрь — в лёгкие, в сердце, в кости.
Я закрыла глаза. Думала, что умираю. Хотела умереть.
И тогда он пришёл.
Арсений. Не во сне — наяву. Он стоял передо мной на коленях — молодой, красивый, с карими глазами и длинными ресницами. В белой рубашке, чистой, без крови. Его лицо было спокойным, но глаза плакали.
— Вероника, — сказал он. — Держись. Пожалуйста. Не умирай.
— Я не могу, — прошептала я. Губы не слушались, язык прилип к нёбу. — Я не хочу больше.
— Можешь, — он взял мою руку — грязную, в крови, в грязи — и поцеловал. Я почувствовала тепло его губ — живое, настоящее. — Ты сильная. Ты всегда была сильной. Ты просто забыла.
— Я не хочу больше, — повторила я. — Я хочу к тебе.
— Не сейчас, — он покачал головой. — Ещё не время. Ты должна жить. Ради себя. Ради того, чтобы они ответили.
— Они не ответят, — сказала я. — Они сильнее.
— Майкл придёт, — сказал Арсений. — Я видел. Он бежит по лесу. Он ищет тебя. Слышишь? Он кричит.
Я прислушалась. Сквозь шум дождя, сквозь стук сердца — ничего.
— Он кричит, — повторил Арсений. — Он зовёт тебя. Не сдавайся.
Он поцеловал мою руку ещё раз. Потом коснулся моего лица — холодными пальцами, но я чувствовала тепло. Провёл по щеке, стирая грязь и слёзы.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Всегда любил. Даже тогда. Даже когда ты смотрела в стену.
Он улыбнулся — той улыбкой, которой никогда не было наяву. Светлой. Спокойной. Прощающей.
И исчез.
Я осталась одна. Дождь лил. Холод пробирал до костей. Верёвки впивались в тело всё сильнее. Я закрыла глаза и провалилась в темноту.
И тогда я услышала — далеко, но всё ближе — крик.
— Вероника!
Майкл. Его голос — хриплый, срывающийся, нечеловеческий. Он орал на весь лес. Я никогда не слышала его таким — не злым, не спокойным, не насмешливым. Он был испуганным. Он боялся.
— ВЕРОНИКА! ГДЕ ТЫ?!
Я хотела ответить. Не могла. Голос пропал — сорванный криками, сожжённый рвотой и кашлем.
— Вероника!
Я слышала, как он ломает ветки, как бежит, как спотыкается. Сучья трещали под его ногами. Он ругался — матом, зло, отчаянно.
— Майкл, сюда! — крикнул Корнелиус откуда-то справа. — Я вижу следы!
— Где?! — заорал Майкл.
— Сюда! За дуб!
Я попыталась пошевелиться. Дёрнула руками — верёвка впилась в запястья, но не поддалась. Дёрнула ногами — берёзки согнулись, но держали. Я открыла рот — ни звука.
— Вероника! — голос Майкла был совсем близко.
Я слышала его дыхание. Слышала, как он продирается сквозь кусты. Слышала, как Корнелиус пыхтит сзади.
— НЕТ! НЕТ! НЕТ — истошный крик Майкла прогремел рядом.
Темнота накрыла меня с головой. Я упала — не телом, сознанием. Провалилась в черноту.
Там было тепло. И тихо. И не больно.
Я осталась в темноте.
Не знаю, надолго ли.