22 глава
Вероника
Я проснулась от того, что за дверью ходили. Не Корнелиус — его шаги я узнаю из тысячи. Чужие. Тяжёлые, неторопливые, с притоптыванием. Я лежала на бетонном полу, голая, скрюченная, и слушала, как они проходят мимо моей каморки — раз, другой, третий. Кто-то задерживался у двери. Я слышала дыхание — низкое, хриплое. Потом шаги удалялись.
Я не спала. Я вообще перестала спать по-настоящему с тех пор, как они приехали. Каждую ночь я лежала и слушала, как дом дышит чужими голосами. Как скрипят кровати. Как кто-то ходит в туалет. Как Волков кашляет — гулко, по-хозяйски.
Утром дверь открылась. Корнелиус — молча, с подносом. Каша, хлеб, стакан воды. Я уже была одета — в то же чёрное платье с длинными рукавами и белым фартуком. Я спала в нём. Не раздевалась третьи сутки. Платье пахло потом и страхом.
— Сегодня ты работаешь в гостиной, — сказал Корнелиус. — Гости будут там весь день. Ты убираешь после них. Не мешаешь. Не смотришь. Не слушаешь.
— Да, сэр, — сказала я.
Я съела кашу. Хлеб оставила — не лез. Вода обожгла горло.
Корнелиус вышел. Я пошла за ним.
Гостиная встретила меня запахом сигар и мужского пота. Они сидели на диванах, в креслах, на полу — кто где. Вчерашние костюмы сменились на домашние рубашки и дорогие халаты. Волков — в центре, в кресле у камина, с сигарой в одной руке и бокалом коньяка в другой. Клыков — рядом, с ноутбуком на коленях. Остальные — кто читал, кто играл в карты, кто просто разговаривал.
Я взяла пустой поднос и начала собирать грязные тарелки, бокалы, пепельницы.
— А вот и наша красавица, — сказал Волков, когда я наклонилась за бокалом под его креслом.
Я замерла на секунду. Выпрямилась. Поставила бокал на поднос.
— Доброе утро, сэр, — сказала я, не поднимая глаз.
— Сколько тебе лет, девочка? — спросил он.
— Восемнадцать, сэр.
— Восемнадцать, — он повторил, как будто пробуя на вкус. — Хороший возраст. Не ребёнок, но ещё не старая.
Я молчала. Собирала пепельницы — одна, вторая, третья. Руки не дрожали. Я научилась контролировать себя.
— А девственница? — спросил кто-то из угла.
— Стесняется, — усмехнулся Волков. — Посмотри, как покраснела.
Я не краснела. У меня не осталось крови на покраснения.
— Иди, — сказал Волков, махнув рукой. — Мы позовём, если понадобишься.
Я вышла. На кухне высыпала пепел в ведро, сложила тарелки в раковину. Корнелиус молча взял поднос, сунул мне в руки другой.
— Живо, — сказал он. — Они пьют как лошади.
Я вернулась в гостиную. Новые бокалы. Новые тарелки. Новые пепельницы. Гости не обращали на меня внимания — я была мебелью. Тенью. Воздухом. Но иногда кто-то провожал меня взглядом. Иногда кто-то комментировал.
— Задница у неё ничего, — сказал один из телохранителей, когда я нагибалась, чтобы поставить тарелку на низкий столик.
— Худовата, но форма есть, — ответил другой.
Я не поднимала головы. Поставила тарелку, выпрямилась, пошла к выходу.
— А ну-ка повернись, — сказал Волков.
Я повернулась. Голова опущена, руки на фартуке.
— Подойди.
Я подошла. Остановилась в двух шагах.
— Ближе.
Я сделала шаг.
— Ещё.
Я стояла в полуметре от его кресла. Он отложил сигару, взял меня за руку — холодную, костлявую. Повертел её, как вещь.
— Ты ешь плохо, — сказал он. — Кожа да кости.
— Я здорова, сэр, — сказала я.
— Не похоже, — он отпустил мою руку. — Но это не моя забота. Иди.
Я вышла. На кухне меня вырвало в раковину — желчью, потому что больше нечем.
Корнелиус не сказал ничего. Просто дал воды.
Вернулась в гостиную.
К обеду я собрала полный поднос окурков и пустых бокалов. Они пили коньяк, виски, водку — всё подряд. Волков захмелел, но не потерял контроль. Он стал громче, но не глупее.
— Вероника, — позвал он, когда я проходила мимо.
Я остановилась.
— Сядь, — он указал на пол рядом с креслом.
Я села. На ковёр, поджав ноги. Голова опущена, руки на коленях.
— Ты когда-нибудь была с мужчиной? — спросил он.
Я молчала.
— Я спросил, — его голос стал жёстче.
— Нет, сэр, — сказала я.
— Врёшь, — он усмехнулся. — Но мне нравится.
Он протянул руку и положил её мне на затылок. Пальцы — толстые, горячие — сжали мои волосы. Я не дёрнулась.
— Расслабься, — сказал он. — Я не кусаюсь.
Его рука скользнула ниже — на шею, на плечо. Потом на грудь.
Я замерла. Дыхание остановилось.
Он сжал мою грудь через платье — медленно, с наслаждением. Мял её, как тесто. Я чувствовала его пальцы — грубые, с мозолями, с золотыми перстнями.
— Маленькие, — сказал он. — Но упругие.
Он убрал руку.
— Иди, — сказал он. — Ты нам ещё понадобишься.
Я встала. Ноги не слушались. Я вышла из гостиной, прислонилась к стене в коридоре, закрыла глаза.
— Ты в порядке? — спросил Корнелиус, появляясь из ниоткуда.
— Да, сэр, — сказала я.
— Он тебя трогал.
— Да, сэр.
— Терпи, — сказал он. — Это всего неделя.
Я кивнула. Пошла на кухню — мыть бокалы.
После обеда они играли в карты. Я убирала со столов, носила новые тарелки с закусками. Волков выигрывал — я слышала его довольный смех, его шутки, его команды. Клыков проигрывал — молча, стиснув зубы.
— Вероника, — позвал Волков. — Подай мне виски.
Я подошла к бару, налила виски в чистый бокал, подала. Он взял, но не отпил. Посмотрел на меня.
— Наклонись, — сказал он.
Я наклонилась. Он протянул руку и шлёпнул меня по заднице — громко, смачно. Другие засмеялись.
— Упругая, — сказал он. — Как я люблю.
Я выпрямилась. Пошла к выходу.
— А ну-ка вернись, — сказал один из телохранителей. — У меня салфетка упала.
Я вернулась. Салфетка лежала на полу под его стулом. Я нагнулась, чтобы поднять.
Он шлёпнул меня по заднице — сильнее, чем Волков. Я вскрикнула — негромко, сорвалось само.
— Ой, извини, — сказал он. — Нечаянно.
Все засмеялись. Я подняла салфетку, положила на стол, вышла.
На кухне я стояла у раковины и смотрела на свои руки. Они дрожали. Всё тело дрожало.
— Держись, — сказал Корнелиус когда зашёл. — Ещё несколько дней.
Я не ответила.
Вечером они ужинали в столовой. Я подавала на стол — суп, мясо, десерт. Волков был пьян, но бдителен. Он смотрел на меня, как кот на мышь.
— Вероника, — сказал он, когда я ставила перед ним тарелку с мясом. — А ты умеешь делать минет?
Я замерла.
— Я спрашиваю, умеешь?
— Нет, сэр, — сказала я.
— Научу, — он усмехнулся. — Если захочешь.
Я поставила тарелку, вышла.
В коридоре меня вырвало на ковёр. Корнелиус отвёл меня на кухню, дал воды, заставил вытереть ковёр.
— Следи за собой, — сказал он. — Нельзя оставлять следы.
Я вытерла.
Поздно вечером гости разошлись по спальням. Я осталась в гостиной — собирать пепельницы, мыть бокалы, складывать тарелки. Одна. В тишине.
И тут я услышала шаги.
Волков.
Он стоял в дверях, в халате, с бокалом в руке.
— Не спишь? — спросил он.
— Нет, сэр, — сказала я.
— Хорошо, — он подошёл ближе. — Помоги мне раздеться.
Я не двинулась.
— Я сказал — помоги.
Я подошла. Расстегнула пуговицы на его рубашке. Грудь — волосатая, с золотой цепочкой. Пахло потом и дорогим одеколоном.
— Штаны, — сказал он.
Я опустилась на колени. Расстегнула ремень, пуговицу, ширинку. Штаны упали. Он стоял в трусах — белых, натянутых. Я не смотрела туда.
— Смотри, — сказал он, беря меня за подбородок.
Я подняла глаза. Он улыбался — золотой зуб блеснул в полутьме.
— Скажи мне, что ты хочешь этого, — сказал он.
Я молчала.
— Скажи, или я скажу Майклу, что ты меня соблазняла. И он тебя выгонит. А я тебя заберу с собой. Будешь жить у меня. Работать. Ебаться.
— Я хочу этого, — сказала я. Голос ровный, чужой.
— Чего?
— Всего, сэр.
Он засмеялся. Убрал руку.
— Иди, — сказал он. — Ты устала.
Я встала. Вышла.
В каморке я села на бетонный пол, обхватила колени руками и зарыдала. Не тихо — в голос. Я не могла остановиться. Слёзы текли по щекам, по подбородку, капали на платье.
— Арсений, — прошептала я. — Забери меня отсюда. Пожалуйста. Я не выдержу.
Но он не пришёл. Вместо него пришёл сон.
Мне четырнадцать. Восьмой класс. Осень, темнеет рано. Мы идём из школы — я, Катя, Паша, Макс, Лена. Вся наша компания. Настроение шумное, пьяное без алкоголя — просто потому что пятница, потому что завтра не в школу, потому что мы молодые и злые.
Арсений идёт впереди. Один. Рюкзак на одной лямке, куртка нараспашку, хотя холодно. Он всегда ходил быстро, почти бегом — боялся, что догонят. Но сегодня мы догнали.
— Арсений! — крикнул Паша.
Он обернулся. Увидел нас. Я видела, как его лицо изменилось — страх, мгновенный, как вспышка. Он попытался ускориться, но мы окружили его.
— Куда спешишь? — Катя встала перед ним, уперев руки в бока. — Домой, к бабушке?
— Пустите, — тихо сказал он. — Пожалуйста.
— А мы с тобой поиграть хотим, — Макс толкнул его в плечо. — Пошли за гаражи.
— Не хочу, — он попятился, но Паша зашёл сзади, упёрся рукой в спину.
— А кто тебя спрашивает?
Мы повели его за гаражи. Там было темно, пахло бензином и мочой. Ржавые железные боксы, битое стекло под ногами, фонарь на столбе — единственный, тусклый, мигающий.
Арсений стоял посередине, сжавшись, опустив голову. Я стояла в стороне, у стены гаража. Катя — рядом со мной. Паша и Макс — по бокам от него. Лена — с телефоном, снимала.
— Раздевайся, — сказал Паша.
Арсений поднял голову. В его глазах — ужас. Настоящий, животный.
— Что? — прошептал он.
— Раздевайся, я сказал, — Паша шагнул к нему. — Или помочь?
— Не надо, — Арсений отшатнулся, упёрся спиной в ржавую стену. — Пожалуйста. Не надо.
— А что такое? — Макс ухмыльнулся. — Стыдно? Или боишься, что маленький?
Они начали срывать с него одежду. Паша схватил за куртку, дёрнул — пуговицы отлетели. Макс стянул рюкзак, бросил в сторону. Арсений не сопротивлялся — он только закрывал лицо руками, сжимался, пытался стать маленьким, невидимым.
— Снимай штаны, — сказал Паша.
— Не могу, — прошептал Арсений. — Пожалуйста. Не заставляйте.
— Мы не заставляем, — Катя подошла ближе. — Мы просим. По-хорошему.
Он не снимал. Тогда Паша и Макс сделали это сами — расстегнули ремень, стянули штаны, потом трусы. Он стоял голый ниже пояса, дрожа, прижимая руки к животу, пытаясь прикрыться.
— Опусти руки, — сказал Макс.
Арсений не опускал.
— Опусти, или мы тебя свяжем.
Он опустил. Медленно, с дрожью. Я смотрела. Я стояла у стены и смотрела, как он стоит голый, как дрожат его бёдра, как на коже выступили мурашки, как он сжимает кулаки, чтобы не заплакать.
— Смотрите, какой он белый, — сказала Лена, снимая на телефон. — Как червяк.
— А хуй маленький, — сказал Паша. — Не удивительно, что у него девушки нет.
Все засмеялись. Я тоже засмеялась. Я не хотела смеяться — но я засмеялась, потому что Катя смотрела на меня. Потому что если бы я не засмеялась, они бы поняли, что мне не смешно. И тогда бы начали спрашивать: «А что тебе не смешно? А может, он тебе нравится? А может, ты такая же?»
— А ну-ка покажи нам, что умеет твой ротик, — сказал Паша.
Он расстегнул свои штаны. Достал член. Арсений смотрел на него — и в его глазах был такой ужас, что у меня внутри всё перевернулось.
— Открой рот, — сказал Паша.
— Нет, — Арсений попятился, но упёрся в стену. — Нет, пожалуйста, нет.
— Открой, или мы силой откроем.
Я смотрела. Я стояла у стены и смотрела, как Паша подходит к Арсению, как берёт его за волосы, как тянет голову вниз. Как Арсений закрывает глаза, как слёзы текут по его щекам, как он открывает рот — не потому что хочет, потому что боится, что сделают больнее.
— Смотрите, какой послушный, — сказал Паша. — Надо было раньше научить.
Он вставил член в рот Арсению. Неглубоко — просто чтобы унизить. Арсений не двигался. Стоял, с закрытыми глазами, со слезами, с открытым ртом, и терпел.
— Соси, — сказал Паша. — Шевелись.
Арсений не шевелился. Паша толкнул его голову — туда-сюда, туда-сюда. Арсений кашлянул, захрипел, его вырвало. Паша отшатнулся.
— Фу, блядь, — сказал он, вытирая штаны. — Мразь.
Арсений упал на колени. Его вырвало снова — на землю, на свои ботинки, на свои голые ноги.
— Хватит, — сказал Макс. — Скучно.
Они начали одеваться. Паша застегнул ширинку. Макс поднял рюкзак. Лена убрала телефон. Катя повернулась ко мне.
— Идём, — сказала она. — Он сам справится.
Я пошла за ней. Не оглянулась.
Но в последний момент, когда мы выходили из-за гаражей, я услышала — он плакал. Тихо, по-детски, беззвучно. Я слышала, как он всхлипывает, как пытается встать, как падает снова. Я не обернулась.
Я никогда не оборачивалась.
Я проснулась.
Каморка. Темнота. Холодный бетон под спиной. Я сидела, обхватив колени, и слёзы текли по щекам. Потом меня вырвало — прямо на пол, на платье, на руки.
Я сидела в луже собственной рвоты и плакала.
— Арсений, — прошептала я. — Я не добрая. Я такая же, как они. Я сделала это с тобой. Я стояла и смотрела.
Он не ответил. Только как всегда капала вода.
Я не сомкнула глаз до утра.