21 глава
Майкл
Они приехали ровно в восемь. Три машины. Чёрные внедорожники с тонированными стёклами, двигатели урчат на холостых оборотах. Фары освещают мокрый асфальт, дождь только что кончился, воздух сырой и холодный. Я стою на крыльце, поправил галстук в последний раз. Жду. Сердце бьётся ровно — я научился контролировать его много лет назад. Но внутри всё равно что-то сжимается. Каждый раз, когда они приезжают.
Первым вышел Волков. Лысый, коренастый, с широкими плечами и тяжёлой челюстью. Ему двадцать девять — на четыре года старше меня — но выглядит на все сорок. Жизнь не щадила его. Золотой зуб блеснул в свете фар, когда он улыбнулся. Он всегда улыбается. Улыбка — его оружие, такое же, как пистолет в кобуре под мышкой.
За ним — Клыков. Худой, сутулый, с длинными, почти обезьяньими руками и бегающими глазами, которые никогда не останавливаются. Он не улыбается. Он вообще не выражает эмоций. Только смотрит — и запоминает. Опасный тип. Тихий. Таким доверяют больше, чем громким.
Остальные высыпались следом. Телохранители — двое здоровенных парней с бычьими шеями и одинаковыми чёрными пиджаками. Помощники — трое молодых, в дорогих костюмах, с планшетами в руках. И ещё трое — свои люди, которых я вижу впервые. Новые лица. Новые проблемы. Десять человек. Десять проблем.
— Майкл, брат, — Волков распростёр руки. — Какой у тебя дом. Каждый раз, как в первый.
Я пожал его руку — сухую, твёрдую, с мозолями на ладонях. Он сжал чуть сильнее, чем нужно, задержал на секунду дольше. Проверял. Всегда проверяет. Насколько я напряжён. Насколько боюсь. Насколько готов к разговорам.
— Проходи. Стол накрыт.
Волков хлопнул меня по плечу — дружески, но тяжело. Ладонь весит как кирпич. Он усмехнулся, глядя мне в глаза.
— Ты похудел, Майкл. Не ешь, что ли?
— Дела.
— Дела подождут. Мы приехали отдыхать.
Они зашли в гостиную. Свечи, камин, запах дорогого дерева. Корнелиус уже подал вино — красное, выдержанное, любимый урожай Волкова из французской винодельни. Я специально заказал его за месяц. Волков осмотрелся быстрым, цепким взглядом. Заметил новую люстру. Заметил, что перекрасили стены. Заметил портрет деда над камином.
— Всё так же. Консервативный. Я люблю это в тебе, Майкл. Надёжность.
— Садись.
Он сел в кресло у камина. Тяжело, с кряхтением — дорога была долгой. Клыков сел рядом на диван, положил ногу на ногу, сложил длинные пальцы домиком. Остальные рассеялись по комнате — кто на диваны, кто к бару, кто к окнам. Телохранители остались стоять у дверей — двое у входа, один у окна, один у лестницы. Молчаливые, тяжёлые, с руками, сложенными перед собой.
Корнелиус разлил вино. Я взял бокал, сделал глоток. Горькое, выдержанное, с нотками дуба и вишни.
— Как дела? — спросил Волков, отпив глоток. — Как бизнес?
— Нормально. Поставки стабильны. Твои люди забрали груз на прошлой неделе.
— Забрали. Но количество не сошлось.
Он поставил бокал на столик. Посмотрел на меня поверх сложенных пальцев. В его глазах не было угрозы — только вопрос. Но вопрос этот весил как тонна.
— На двадцать процентов меньше, чем договаривались. Ты можешь это объяснить?
Я сделал глоток вина. Выдержал паузу. Нельзя показывать, что внутри. Никогда.
— Таможня. Новый начальник. Задрал пошлины. Пришлось платить. Разницу компенсирую.
— Чем?
— Деньгами. Или следующим грузом — переложу твою долю на себя.
Волков подумал. Его глаза двигались быстро, как у ящерицы. Просчитывал варианты. Всегда просчитывает. Потом улыбнулся — снова блеснул золотой зуб.
— Деньгами. Мне нужны деньги сейчас. Не потом.
— Получишь завтра.
Он кивнул. Взял бокал, сделал ещё глоток. Разговор переключился на другое — на общих знакомых, на проблемы на границе, на новое оборудование, которое он хотел закупить. Волков рассказывал байки — про свои дела, про врагов, про то, как застрелил человека из арбалета, потому что пистолет был слишком скучен. Его люди смеялись в нужных местах. Клыков кивал, записывал что-то в планшет. Я почти не пил — только слушал, следил.
Потом он сказал:
— А что у тебя с бабами? Ты один всё ещё?
— Один.
— Жалко. Мужику нужна баба. Чтобы расслабляться. Ты весь на нервах, Майкл. Я вижу.
— Мне хватает работы.
— Работа не снимает напряжение. Она его создаёт. А баба… баба снимает. Хорошая, покорная, которая не спорит. Которая делает, что скажут. Я себе двух держу. Молоденькие, послушные. Всё умеют. Могу на недельку оставить. Развлечёшься.
— Не надо. Спасибо.
— Как хочешь.
Он откинулся в кресле, посмотрел на потолок. На лепнину, на люстру, на тени от свечей. Потом сказал небрежно, как бы между делом:
— А горничная у тебя ничего. Худенькая, но мордашка симпатичная.
У меня внутри всё сжалось. Пальцы на бокале сжались сильнее. Хрусталь заскрипел под пальцами. Я не изменился в лице. Не дрогнул.
— Новая. Толку мало.
— А трахать?
— Не в моём вкусе.
Волков засмеялся — громко, раскатисто. Клыков усмехнулся уголком губ. Телохранители не шелохнулись.
— А ты разборчивый. А я люблю таких. Худых, покорных. Которые не смотрят в глаза. Знаешь, есть в этом что-то… охотничье. Как будто ты её поймал. Как будто она твоя. Полностью.
— Она нужна мне для работы. Дом большой. Одна прислуга.
— Я тебе своих оставлю. У меня их много. И горничные, и повара, и водители. А эту… ну, ты понял.
Он подмигнул. Плотоядно, по-хозяйски. Как будто уже решил, что она будет его. Как будто спросил меня из вежливости, а ответа ждать не собирался.
Я не ответил.
— Ужин подан, — сказал Корнелиус.
Мы перешли в столовую. Волков сел во главе стола. Я уступил ему место — хотя внутри меня всё кипело. Клыков — справа от него. Остальные — по обе стороны. Я сел на левом углу, чтобы видеть всех. Чтобы контролировать. Чтобы не пропустить ничего.
Вероника подавала суп. Голову не поднимала, руки не дрожали. Фартук ослепительно белый, платье чёрное, волосы убраны под кружевную повязку. Она похожа на куклу — механическую, заводную, которая двигается плавно и бездумно.
Но Волков заметил её сразу. Как только она вошла, его взгляд прилип к ней, как муха к мёду. Он проводил её глазами от двери до стола, от стола до двери.
— А она у тебя молчаливая. Даже не пискнула.
— Хорошо обучена.
— Кем? Тобой?
Я промолчал.
— Позови её, — сказал Волков.
Вероника вошла снова — с подносом, полным тарелок. Второе блюдо — мясо с овощами, под соусом. Она обходила стол, ставила тарелки перед каждым гостем. Она пыталась не показывать страх. Но я видел — она чувствовала его взгляд. Плечи напряглись, дыхание стало чаще, ресницы трепетали.
Волков отставил бокал, уставился на неё в упор.
— Стой. Подойди.
Она подошла. Голова опущена, руки сложены на подносе. Спина прямая. Я учил её стоять прямо. Хотя бы это.
— Как тебя зовут?
— Вероника, сэр.
— Красивое имя.
Он коснулся её подбородка. Медленно, с наслаждением. Заставил поднять голову. В её глазах был страх — чистый, животный, бездонный. Зрачки расширены, дыхание замерло. Волкову это понравилось. Я видел по его лицу — по расширенным ноздрям, по блеснувшему золотому зубу, по тому, как дрогнули уголки губ.
— У тебя синяк. Кто тебя так?
— Я упала, сэр.
— Врёшь. Но мне нравится, как ты врёшь. Глазки такие честные. А губки дрожат.
Он провёл большим пальцем по её нижней губе. Она не дёрнулась. Я учил её терпеть. Учил молчать. Учил быть вещью.
— Иди, — сказал Волков.
Она вышла. Не побежала — вышла спокойно. Но я видел, как дрожали её пальцы, сжимавшие поднос. Видел, как побелели костяшки.
Волков повернулся ко мне.
— У тебя хороший вкус, Майкл. Даже на прислугу.
— Она просто горничная.
— Конечно-конечно, — он поднял бокал. — За твоих горничных, Майкл. За хороший вкус.
Я выпил до дна.
Ужин тянулся ещё два часа. Волков рассказывал байки. Я почти не ел — только пил вино, слушал, следил. Он больше не упоминал Веронику. Переключился на дела, на деньги, на планы. Хотел расширяться. Хотел новые территории. Хотел, чтобы я вошёл в долю. Я обещал подумать.
К концу вечера он был пьян, но не настолько, чтобы потерять контроль. Волков никогда не теряет контроль. Даже когда пьян. Даже когда в ярости.
— Завтра обсудим детали, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за ужин, Майкл. Всё было отлично.
Я проводил гостей до спален. Волков занял мою старую комнату — самую большую, с видом на сад. Я подготовил её для него — свежее бельё, любимый виски на столике, сигары в хьюмидоре.
— Спокойной ночи.
— И тебе, брат. Отдохни. Завтра будет тяжёлый день.
Я закрыл дверь. Остальные разошлись по коридору. Я слышал, как они разговаривали, смеялись, открывали бары. Дом наполнился чужими голосами. Чужим дыханием. Чужими желаниями.
Я поднялся в кабинет. Закрыл дверь. Сел в кресло. Руки дрожали. Не от страха — от злости.
Я ненавидел Волкова. Ненавидел его голос — низкий, раскатистый, с хрипотцой. Ненавидел его золотой зуб — каждый раз, когда он улыбался, мне хотелось выбить его. Ненавидел его руки — толстые, короткопалые, с золотыми перстнями, которые касались её подбородка. Ненавидел себя за то, что позволил этому случиться. За то, что не ударил его. За то, что сидел и смотрел.
Она — моя. Моя вещь. Моя собственность. Моя пытка. Моё искупление. Только я имею право трогать её. Только я имею право ломать её. Волков не имеет права. Никто не имеет права.
Я ударил кулаком по столу. Бутылка виски упала, разбилась. Коричневая жидкость растеклась по ковру, впиталась в ворс, оставила тёмное пятно. Я смотрел на неё и не мог остановиться.
— Это для дела, — сказал я вслух. Голос чужой, хриплый. — Ради Арсения. Ради того, чтобы всё было нормально.
Но внутри я знал — это не для Арсения. Это для меня. Для моего бизнеса. Для моей безопасности. Я продал её. Продал её страх, её унижение, её тело — за то, чтобы Волков уехал довольным. За то, чтобы он не задавал лишних вопросов.
Корнелиус вошёл без стука.
— Гости легли спать. Волков храпит. Клыков в гостиной, читает. Телохранители сменились — двое у входа, двое на втором этаже.
— Хорошо.
— Майкл, ты в порядке?
— Нет. Иди.
Он не ушёл. Стоял, смотрел на меня.
— Волков будет её домогаться. Ты это знаешь.
— Знаю.
— Что ты будешь делать?
Я повернулся к нему. В моих глазах — пустота. Такая же, как у неё, когда она смотрела в стену. Такая же, как у меня, когда я смотрел на её слёзы.
— Ничего.
— Майкл…
— Я сказал — ничего! — я ударил кулаком по стене. Штукатурка треснула, осыпалась. Боль пронзила руку — резкая, живая. — Она — вещь. Вещи не жалко. Ты сам мне это говорил.
— Я говорил тебе другое. Я говорил, что ты станешь чудовищем. Ты не послушал.
— Убирайся.
Он вышел. Я остался один.
Вспомнил отца. Как он касался матери. Те же движения — медленные, собственнические. Та же улыбка — сытая, хищная. Я был маленьким, когда понял, что происходит в их спальне по ночам. Слышал её слёзы. Слышал его дыхание. Слышал, как скрипит кровать. Поклялся, что никогда не буду таким. Никогда не возьму женщину против её воли. Никогда не буду смотреть на чужую боль с удовольствием.
Но я смотрел. На её боль. На её страх. На её слёзы. Я не лучше отца. Я хуже.
— Прости, брат, — прошептал я. — Я не смог тебя защитить.
Я подошёл к окну. Ночь. Луна скрылась за тучами. Дождь начинался — мелкий, противный. Думал о завтрашнем дне. О разговорах с Волковым. О деньгах. О грузах. О том, как не потерять контроль. О том, как не убить его, когда он снова посмотрит на неё.
Думал о ней. О Веронике. Она лежит в каморке, на бетонном полу, голая, с клеймом на плече. Думает, что я отдам её. Что она никому не нужна. Что она — вещь.
Она права. Но я не позволю никому её трогать. Даже если это разрушит всё. Даже если Волков убьёт меня.
Я сел в кресло. Закрыл глаза.
— Завтра будет новый день.
Утром меня разбудил Корнелиус. Я открыл глаза — он стоял у стола, собирал осколки разбитой бутылки.
— Волков встал в семь. Завтракает в гостиной. Спрашивал про тебя.
— Что ты сказал?
— Что ты работаешь по ночам и спишь до полудня.
Я кивнул. Встал. Подошёл к зеркалу — мятая рубашка, красные глаза, щетина. Я выглядел как бомж. Не так, как должен выглядеть хозяин дома.
— Приведи себя в порядок. Я подам завтрак через час.
— Как она?
Он повернулся ко мне. В его глазах — усталость.
— Жива. Работает в прачечной. Не плачет. Не говорит.
— Хорошо.
Я принял душ — горячая вода, пар, запах мыла. Смотрел, как грязь стекает по телу. Чужая грязь. Волкова. Его взгляды. Его слова.
Оделся — свежая рубашка, чистые брюки, начищенные туфли. Другой человек. Спокойный, уверенный, готовый к разговорам.
Спустился в гостиную.
Волков сидел в кресле, пил кофе, читал новости на планшете. Увидел меня — улыбнулся.
— Доброе утро, Майкл. Выспался?
— Да. Спасибо.
— Садись. Поговорим.
Я сел. Корнелиус подал кофе — чёрный, крепкий, без сахара.
— Я подумал над твоим предложением. Хочу войти в твой бизнес. Как инвестор.
— Я не продаю долю.
— Все продают. Вопрос цены.
— Мой бизнес не продаётся.
Волков посмотрел на меня долго, пристально. Его глаза — холодные, расчётливые.
— Упрямый. Это хорошо. Упрямые живут дольше. Ладно. Тогда поможешь мне с моим. Твои люди на таможне. Нужен выход на нового начальника.
— Я поговорю. Ничего не обещаю.
— Договорились.
Он протянул руку. Я пожал.
— А теперь давай завтракать. Я голодный как волк.
Он усмехнулся своей шутке. Я не улыбнулся.
Корнелиус подал завтрак — яйца, бекон, тосты, джем. Волков ел с аппетитом, чавкал, говорил с набитым ртом. Я смотрел на него и думал: через несколько дней он уедет. Дом снова станет моим. Она снова будет только моей.
Но пока — я терпел. Как она. Как всегда.