3 глава
Вероника
Я не спала. Всю ночь я лежала на бетонном полу, свернувшись калачиком, и слушала, как за дверью ходят. Шаги — быстрые, резкие, незнакомые. Майкл. Корнелиус. Кто-то ещё. Я слышала обрывки голосов, скрип половиц, звон посуды. Дом готовился. Дом дышал страхом — не моим, его. Майкл волновался. Я чувствовала это даже сквозь стены, даже сквозь свой собственный ужас.
Утром дверь открылась. Корнелиус. В руках — одежда. Сегодня не просто платье — чёрное, строгое, с длинными рукавами и глухим воротом. Юбка до середины икры. Белый фартук, накрахмаленный до хруста. И бельё — чистое, белое, без кружев, без вырезов. Такое, какое носят настоящие горничные в настоящих домах.
— В душ, — сказал Корнелиус. — Быстро.
Я не поверила сначала. Душ — это та комната с кафелем и ледяной водой, где меня мыли после мёда, где Корнелиус делал клизму, где я стояла голая и дрожала. Но сегодня вода была тёплой. Почти горячей. Я стояла под струёй и смотрела, как грязь стекает по моему телу — серая, коричневая, красная. Кровь, пот, грязь. Всё, чем меня покрыли за эти недели.
Корнелиус стоял в дверях и смотрел. Не раздевал глазами — проверял. Чистота была важна.
— Волосы, — сказал он.
Я намылила волосы. Мыло щипало ссадины на голове, но я терпела. Я уже научилась терпеть.
— Выключай.
Я выключила воду. Стояла мокрая, дрожащая — не от холода, от нервов. Корнелиус бросил мне полотенце. Я вытерлась. Надела бельё — трусы закрывали то, что должно быть закрыто, лифчик поддерживал грудь. Обычное бельё. Нормальное. Я почти забыла, как это — быть одетой по-человечески.
Платье село идеально. Как будто шили на меня. Фартук завязался на талии белыми ленточками. Корнелиус подошёл, поправил воротник, одёрнул юбку.
— Смотри на меня, — сказал он.
Я подняла глаза. Его нос был заклеен пластырем — вчерашний удар Майкла. Под глазами — синяки. Но он держался прямо, как всегда.
— Сегодня ты — мебель, — сказал он. — Ты — тень. Ты — воздух. Гости не должны тебя замечать. Если кто-то заговорит с тобой — отвечай «да, сэр» или «нет, сэр». Никаких лишних слов. Никаких взглядов. Если ты ошибёшься — я не смогу тебя защитить. Ты поняла?
Я поняла. Он не защищал меня никогда. Но сегодня он говорил так, будто хотел.
— Да, — сказала я.
— Сэр, — поправил он.
— Да, сэр.
— Хорошо. Начинаем.
Дом был другим. Я не узнавала его. Всё, что мы делали вчера, оказалось только разминкой. Сегодня суета достигла апогея.
Корнелиус носился по коридорам как угорелый. Я едва успевала за ним — в первый раз за всё время я не ползала на четвереньках, а ходила. Нормально ходила, по-человечески. Мои ноги болели от непривычки.
— Гостиная! — крикнул он на ходу. — Проверить подушки!
Я побежала в гостиную. Огромная комната с камином, диванами, креслами. Всё уже было готово — но Корнелиус находил недостатки там, где их не было. Подушка стояла под неправильным углом. Занавеска была сдвинута на два сантиметра. На журнальном столике не хватало салфетки.
— Быстрее! — кричал он из коридора.
Я поправляла, переставляла, вытирала. Мои руки дрожали — не от усталости, от напряжения. Я чувствовала, что сегодня всё по-другому. Сегодня ошибка могла стоить мне не просто удара или порки. Сегодня ошибка могла стоить мне того, чего я боялась больше всего.
Майкл появился в дверях. В чёрном костюме, белой рубашке, с галстуком, который он поправлял каждые пять минут. Его лицо было спокойным, но я видела — он напряжён. Его пальцы сжимали подлокотники кресел так, что побелели костяшки. Он несколько раз прошёлся по гостиной, проверяя каждую деталь — так же, как Корнелиус, но молча.
— Свечи, — сказал он Корнелиусу. — В спальнях должны быть свечи. На случай, если отключат свет.
— Я уже поставил, — ответил Корнелиус.
— Проверь ещё раз.
Корнелиус кивнул и вышел. Майкл остался в гостиной один. Я стояла в углу, прижавшись к стене, и старалась не дышать. Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно — на дорогу, которая вела к воротам.
Я никогда не видела его таким. Обычно он был спокоен — даже когда бил меня, даже когда пытал. А сейчас он был похож на сжатую пружину. Его плечи напряглись, челюсть сжалась. Он теребил манжету рубашки, хотя она была идеально застёгнута.
— Ты, — сказал он, не оборачиваясь.
Я вздрогнула.
— Иди на кухню. Помоги Корнелиусу с едой. Сегодня ты не выходишь к гостям. Ты на кухне. Весь вечер.
— Да, сэр, — сказала я.
Он не ответил. Я вышла.
Кухня превратилась в ад. Корнелиус готовил — я никогда не видела его за готовкой. Он резал, жарил, парил, смешивал. На столах громоздились кастрюли, сковородки, тарелки. Пахло мясом, специями, зеленью. У меня потекли слюни — я не ела нормально уже несколько дней.
— Чисти овощи, — бросил он, кивнув на ведро картошки. — Быстро. Очистки должны быть тонкими.
Я села на табурет и начала чистить. Пальцы болели, но я старалась. Очистки получались толстыми — Корнелиус отшвырнул картошку в сторону.
— Тонко, я сказал! Ты что, не умеешь?
Я перечистила. Тонко.
Потом были другие овощи — морковь, лук, сельдерей. Я резала кубиками, соломкой, дольками. Корнелиус проверял каждую партию.
— Не так, — говорил он. — Мелче. Ровнее.
Я резала снова и снова, пока пальцы не начали неметь. Потом мыла посуду — горы посуды. Тарелки, кастрюли, противни. Вода была горячей — я обжигала руки, но не останавливалась.
Майкл заходил несколько раз. Проверял, как идёт подготовка. Корнелиус докладывал — меню, вина, десерты. Майкл кивал, но я видела, что он не слушает. Он смотрел в окно. Всё время смотрел в окно.
— Они будут здесь через час, — сказал он в какой-то момент.
Корнелиус кивнул. Я замерла.
Час.
Майкл вышел. Корнелиус повернулся ко мне.
— Слушай меня внимательно, — сказал он. — Когда они приедут, ты будешь на кухне. Ты не выходишь. Если я позову — выходишь, делаешь, что скажу, и возвращаешься. Если кто-то из гостей зайдёт на кухню — ты встаёшь в угол, опускаешь голову и молчишь. Ты меня поняла?
— Да, сэр.
— Повтори.
— Я не выхожу без звонка. Делаю, что вы скажете. Если гость зайдёт — встаю в угол, молчу.
— Хорошо, — он кивнул. — Продолжай мыть.
Я мыла. Час тянулся как вечность. Я слышала, как за окнами заезжают машины — сначала одна, потом вторая, третья. Хлопали дверцы, звучали голоса — мужские, громкие, уверенные. Майкл встречал их у входа — я слышала его голос, спокойный, даже приветливый. Не такой, каким он говорил со мной.
Корнелиус вышел встречать гостей. Я осталась на кухне одна.
Я стояла у раковины, сжимая в руках мокрую тряпку, и слушала. Голоса приближались — они шли в гостиную. Я слышала смех, шутки, звяканье бокалов. Кто-то сказал: «Майкл, у тебя тут как в музее». Кто-то ответил: «Надеюсь, ты угостишь нас чем-то получше, чем в прошлый раз».
Я не знала, кто они. Но я чувствовала их — через стены, через пол, через воздух. Они были опасны. Не так, как Майкл. Майкл был предсказуем — я знала его боль, его гнев, его границы. А эти были другими. В их голосах не было ничего, кроме уверенности. Уверенности в том, что они могут всё. Что им всё позволено.
Корнелиус вернулся на кухню.
— Подавать через двадцать минут, — сказал он. — Ты будешь носить тарелки. Бери поднос, неси в столовую, ставишь перед каждым гостем. Не смотришь на них. Не поднимаешь глаз. Если кто-то скажет тебе что-то — киваешь и уходишь. Быстро.
— Да, сэр.
Я взяла поднос. На нём — шесть тарелок с супом. Тяжёлый, горячий. Я вышла из кухни.
Коридор был длинным. Я шла медленно, боясь споткнуться. Сердце колотилось где-то в горле. За дверью столовой — голоса.
Я вошла.
Столовая. Большой стол, накрытый на десять персон. Белая скатерть, серебро, хрусталь. Свечи горели в канделябрах, отбрасывая тени на стены. За столом сидели они.
Я не поднимала глаз. Я ставила тарелки — слева направо, перед каждым гостем. Мои руки не дрожали — я не позволяла им дрожать.
— А это кто у нас? — услышала я голос. Мужской, низкий, с хрипотцой. — Новая горничная?
Я не ответила. Поставила последнюю тарелку и развернулась, чтобы уйти.
— Я спросил, — голос стал жёстче.
Я замерла.
— Да, сэр, — сказала я. — Я новая.
— Повернись.
Я повернулась. Не поднимая глаз. Я смотрела в пол — на паркет, на носки своих чёрных туфель, на край скатерти.
— Подними голову.
Я подняла. И увидела их.
Десять человек. Мужчины. Все в дорогих костюмах, с золотыми запонками, с перстнями на пальцах. Некоторые — с бородами, некоторые — бритые наголо. У всех — глаза хищников. Они смотрели на меня, как на кусок мяса. Как на вещь.
Тот, кто говорил со мной, сидел во главе стола. Майкл должен был сидеть там — но он сидел справа. Значит, этот был главным. Лысый, с золотым зубом, который блеснул, когда он усмехнулся. Волков. Я поняла это сразу.
— Красивая, — сказал он. — Худовата, но красивая. Майкл, ты её трахаешь?
Майкл не ответил. Я почувствовала, как его взгляд прожигает во мне дыру.
— Нет? — Волков удивился. — Жалко. Такое мясо пропадает.
Остальные засмеялись. Я стояла, опустив голову, и считала вдохи. Один, два, три.
— Иди, — сказал Майкл тихо.
Я вышла. Не побежала — пошла. Медленно, размеренно, как и подобает горничной. Но как только дверь кухни закрылась за мной, я прислонилась к стене и выдохнула. Дрожь накрыла меня с головой.
— Не обращай внимания, — сказал Корнелиус. Он стоял у плиты и помешивал соус. — Они такие со всеми. Ты для них — мебель. Пусть говорят что хотят.
Я кивнула. Взяла следующий поднос.
Вечер тянулся бесконечно. Я носила тарелки, убирала грязную посуду, наливала вино. Гости ели, пили, смеялись. Я слышала обрывки разговоров — про деньги, про оружие, про какие-то сделки. Я не слушала. Я старалась не слушать. Потому что знание — это опасно.
Каждый раз, когда я входила в столовую, я чувствовала их взгляды на себе. Некоторые смотрели на меня как на пустое место — это было хорошо. Другие — как Волков — провожали меня глазами, и в этих взглядах было что-то, от чего у меня холодело внутри. Что-то, что Корнелиус описал вчера. Желание. Право. Уверенность в том, что они могут взять меня прямо сейчас, и никто им не помешает.
Майкл был напряжён. Я видела это — по тому, как он сжимал бокал, как он смеялся слишком громко, как он избегал смотреть на меня. Он боялся. Не их — того, что они могут сделать. Или того, что он сам может сделать, если они перейдут черту.
К концу ужина я была пустой. Не уставшей — пустой. Как выжатый лимон. Как та шкатулка, которую я разбила. Как Арсений.
Корнелиус отпустил меня, когда гости разошлись по спальням. Я пошла в свою каморку, не спрашивая, можно ли мне есть. Я не хотела есть. Я хотела только лечь и не просыпаться.
Но когда я закрыла дверь и села на бетонный пол, я поняла, что не могу.
Перед глазами всё ещё стояли они. Десять пар глаз. Десять хищников, которые смотрели на меня и видели не человека. Видели вещь. Видели игрушку. Видели то, что можно сломать, а потом выбросить.
— Арсений, — прошептала я. — Они остаются на неделю. Целую неделю.
Темнота не ответила. Только капала вода — кап, кап, кап.
Я обхватила колени руками и закрыла глаза. Неделя. Семь дней. Я должна была продержаться семь дней, не привлекая внимания, не делая ошибок, не исчезая.
Я не знала, смогу ли. Но у меня не было выбора.