19 глава
Вероника
Этот день начался не так, как другие. Я почувствовала это сразу — по тому, как Корнелиус вошёл в каморку. Не бесшумно, как обычно, а быстро, почти вбегая. В руках у него была одежда — не простое платье горничной, а что-то другое. Чёрное, строгое, с длинной юбкой и белым фартуком. На подносе — еда. Не каша, не рис, а яйцо, кусок хлеба с маслом, даже маленькая чашка чая.
— Одевайся, — сказал он. — Ешь. У тебя пятнадцать минут.
Я не спросила почему. Я уже знала — гости. Те самые гости, о которых говорил Майкл. Те, ради которых всё должно быть идеально. Те, перед которыми я должна быть невидимой.
Я оделась. Платье было чище того, что я носила раньше — без пятен, без дырок. Фартук ослепительно белый. Я не смотрела в зеркало — боялась увидеть своё разбитое лицо в обрамлении этой униформы. Боялась понять, насколько я чужая в этой одежде. Я съела хлеб, выпила чай. Яйцо оставила — не лезло. Горло сжималось от страха.
Корнелиус ждал у двери. Как только я закончила, он взял меня за локоть и повёл по коридорам.
Дом преобразился.
Сначала я не поняла, что изменилось. Те же стены, те же картины, те же лестницы. Но потом я заметила: пыль исчезла. Мраморные полы блестели, как зеркала. Серебро в столовой сияло — я никогда не видела его таким чистым. Занавески были заново повешены — тяжёлые, бархатные, бордовые, пахнущие чем-то цветочным. Везде горели свечи — даже днём, даже в комнатах, где никто не ходил. В воздухе пахло воском и лаком для мебели и чем-то сладким — ванилью, корицей, апельсинами.
— Сегодня у тебя будет больше работы, чем когда-либо, — сказал Корнелиус. — Ты будешь делать всё, что я скажу. Без вопросов. Без остановок. Если я увижу, что ты отдыхаешь — ты пожалеешь.
Я кивнула.
Всё утро я мыла полы. Не в одной комнате — во всех. Гостиная, столовая, библиотека, бильярдная. Я ползала на коленях, водила тряпкой по паркету, по мрамору, по плитке. Мои руки горели — старые раны открывались снова, но я не останавливалась. Корнелиус ходил за мной, проверял каждый угол, каждую щель. Иногда он проводил пальцем по плинтусу — если оставалась пыль, я перетирала.
— Быстрее, — говорил он. — У нас нет времени.
Я тёрла быстрее.
Потом была столовая. Я накрывала на стол — в первый раз в жизни. Белая скатерть, которую я гладила полчаса, потому что Корнелиус нашёл складку. Серебряные приборы — вилки, ножи, ложки — я расставляла по схеме, которую он нарисовал на листке. Тарелки — тонкий фарфор с золотым ободком, хрупкие, как лёд. Я боялась дышать рядом с ними. Бокалы — хрустальные, с резьбой, они звенели при малейшем прикосновении.
— Не те, — сказал Корнелиус, когда я поставила бокалы для воды. — Для красного вина нужны другие. Ты что, не знаешь?
Я не знала. Он показал. Я запомнила.
К обеду я уже падала с ног, но работы не убавлялось. Корнелиус принёс мне кусок хлеба и стакан воды — я съела стоя, потому что не было времени сесть.
— Майкл хочет, чтобы дом сиял, — сказал Корнелиус. — Он волнуется. Я не видел его таким уже много лет.
Я не спрашивала, почему он волнуется. Я уже поняла — эти гости были не просто гостями. Они были опасны. Я чувствовала это по тому, как Корнелиус проверял замки на дверях, как он выглядывал в окна, как он шептался с Майклом в коридоре. Я слышала обрывки фраз — «Волков», «проверь подвалы», «оружие убрал?». Я не хотела знать больше. Чем меньше я знаю, тем меньше смогу рассказать, если меня спросят. А меня спросят. Я знала это.
В какой-то момент я увидела Майкла. Он стоял в гостиной перед большим зеркалом и поправлял галстук. Чёрный костюм, белая рубашка, начищенные туфли. Он выглядел как другой человек — не тот, кто бил меня по лицу, не тот, кто топил мою голову в унитазе. Он выглядел почти нормально. Почти как человек. Но я знала правду. Я видела его глаза в зеркале — пустые, холодные, ничего не выражающие.
Он заметил меня в отражении. Наши взгляды встретились на секунду. Я опустила голову и ушла на кухню.
Кухня была моим убежищем. Не потому, что там было безопасно — просто там меня никто не трогал. Корнелиус давал задания и уходил. Я чистила овощи, мыла посуду, протирала полки. Иногда он разрешал мне сесть на табурет — на минуту, не больше.
К вечеру я была пустой. Не уставшей — пустой. Как будто из меня вычерпали всё — все мысли, все чувства, все воспоминания. Осталась только работа. Чистить, мыть, тереть, расставлять. Снова и снова.
Корнелиус вошёл на кухню, когда я мыла пол. Я стояла на коленях в луже мыльной воды, руки по локоть в пене. Он встал надо мной, скрестив руки.
— Ты сегодня плохо работала, — сказал он.
Я подняла голову. В его глазах не было злости — было что-то другое. Что-то, что я уже видела раньше. Желание. Не сексуальное — другое. Желание причинить боль.
— Я делала всё, что вы сказали, — ответила я.
— Этого недостаточно, — он наклонился ближе. — Майкл ждёт от тебя идеала. А ты — грязная, тупая, никчёмная шлюха, которая даже пол вымыть не может как следует.
Я промолчала. Я привыкла к его словам. Они уже не резали — просто скользили по коже, как вода по стеклу.
— Ты знаешь, что будет, если ты облажаешься? — продолжил он. — Если гости заметят тебя? Если кто-то из них заинтересуется тобой?
Я молчала.
— Майкл говорил мне, что не тронет тебя, — его голос стал тише, почти ласковым. — Он сказал, что не насильник. Что он лучше своего отца. Но ты же понимаешь, что он врёт? Ты видела его руки. Ты чувствовала их на своём горле. Что мешает ему спустить их ниже?
Я замерла. Сердце начало биться быстрее.
— А если не он — его гости, — продолжал Корнелиус. — Они любят таких, как ты. Худых, грязных, сломанных. Они платят большие деньги за право делать с женщиной всё, что захотят. А Майкл им не откажет. Ты для него — расходный материал. Ты вещь. А вещи можно давать поносить.
— Перестань, — прошептала я.
— Что, больно слышать? — он усмехнулся. — А как ты думаешь, что они сделают с тобой? Они будут трахать тебя по очереди — сначала Волков, потом его помощник, потом охранники. Они будут делать это долго, потому что им нравится, когда жертва плачет. Они будут бить тебя, кусать, царапать. А когда закончат, Майкл придёт и поблагодарит их. И, может быть, наградит тебя — оставит в живых. На следующий раз.
— Перестань! — я закрыла уши руками, но он отнял их.
— Нет, ты будешь слушать, — сказал он. — Ты должна знать, что тебя ждёт. Должна готовиться. Должна привыкнуть к мысли, что твоё тело больше не принадлежит тебе. Оно принадлежит Майклу. И он отдаст его кому захочет.
— Я не хочу, — зарыдала я. — Пожалуйста, не надо. Я всё сделаю. Я буду работать лучше. Я буду молчать. Я буду невидимой. Только не это. Пожалуйста.
Корнелиус смотрел на мои слёзы с улыбкой. Он наслаждался этим. Я видела по его глазам — он получал удовольствие от каждого моего всхлипа, от каждого слова, которое я выкрикивала сквозь рыдания.
— Ты будешь делать то, что тебе скажут, — сказал он. — Как всегда. Просто теперь это будет не только уборка.
Я не выдержала.
Рыдания вырвались наружу — громкие, истерические, неконтролируемые. Я упала на пол, прямо в лужу мыльной воды, и забилась в конвульсиях. Я не могла дышать. Не могла говорить. Только плакать — навзрыд, взахлёб, как ребёнок, которого бросили в тёмной комнате.
— Тихо, — сказал Корнелиус. — Прекрати.
Я не могла прекратить. Моё тело не слушалось. Каждая клетка кричала от ужаса, от отчаяния, от того, что я не могу убежать, не могу спрятаться, не могу умереть.
— Я сказал — тихо! — он схватил меня за плечи, попытался поднять.
Я вырвалась. Отползла к стене, прижалась к холодному камню, обхватила колени руками. Тряслась так сильно, что зубы стучали.
— Вероника, — он попытался говорить мягче. — Прекрати. Я просто пошутил.
Я не верила. Не могла верить. После всего, что он сказал, после того, как он рисовал эти картины — по очереди, бить, кусать, платить деньги — я не могла поверить, что это была шутка.
— Никто не будет тебя трогать, — сказал он. — Я сказал неправду. Майкл не разрешит. Он не такой.
Я закричала. Не от боли — от бессилия. От того, что он сначала разорвал меня на части своими словами, а теперь пытался склеить обратно. От того, что я не знала, кому верить. Ему. Майклу. Себе.
Дверь распахнулась. Вошёл Майкл.
Он был без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами. Лицо красное, глаза дикие. Он смотрел на меня, на Корнелиуса, на лужу мыльной воды на полу.
— Что здесь происходит? — спросил он тихо.
— Ничего, — Корнелиус выпрямился. — Она просто устала.
— Не просто устала, — я не узнала свой голос — хриплый, срывающийся, чужой. — Он сказал… он сказал, что ты отдашь меня гостям. Что они будут трахать меня… по очереди. Что ты позволишь.
Майкл повернулся к Корнелиусу. Я видела, как его челюсть сжалась, как побелели костяшки пальцев.
— Корнелиус, — сказал он. — Ты опять.
— Я хотел, чтобы она была послушной, — начал тот. — Чтобы она понимала, что на кону.
— Я сказал тебе вчера, — голос Майкла стал низким, почти шёпотом. — Я сказал, что никогда в жизни. И ты обещал больше не говорить ей этого.
— Майкл, я просто…
Хруст.
Я не поняла, что произошло. Один звук — сухой, короткий, как треск льда под ногами. Корнелиус схватился за лицо. Между его пальцев потекла кровь.
Майкл ударил его. Я не видела как — всё произошло слишком быстро. Но когда Корнелиус убрал руки, я увидела, что его нос сломан — он торчал в сторону, из ноздрей текла алая струйка.
— Ты перешёл черту, — сказал Майкл. — Вчера и сегодня. Ты пользуешься её страхом, чтобы удовлетворить свои грязные фантазии. Но я не позволю. Понял?
Корнелиус кивнул. Кровь капала на его белоснежный фрак, но он не вытирал её.
Майкл повернулся ко мне. Сделал шаг.
Я закричала.
Не потому, что он сделал что-то — он просто шагнул в мою сторону. Но я уже не контролировала себя. Я билась головой об стену, царапала пол, кричала так, как не кричала даже во время пыток. Я слышала свой голос — высокий, дикий, нечеловеческий — и не могла остановиться.
— Вероника, — он сделал ещё шаг.
— Не подходи! — заорала я. — Не трогай меня! Не дай им меня тронуть! Убери их! Убери всех!
Майкл замер. Посмотрел на Корнелиуса. Тот стоял с разбитым носом и смотрел на меня — в его глазах не было ничего. Ни жалости, ни раскаяния. Только усталость.
— Помоги мне, — сказал Майкл.
Они подошли ко мне с двух сторон. Я билась, царапалась, кусалась — но они были сильнее. Майкл схватил меня за шкирку — прямо за воротник платья — и поднял, как котёнка. Я повисла, дрыгая ногами, но он держал крепко.
— Отнеси её в каморку, — сказал он Корнелиусу. — И чтобы сегодня я её не видел.
— А гости? — спросил тот. — Завтра нужно будет…
— Завтра решим, — сказал Майкл. — Сейчас — спать.
Он ушёл в глубь кухни. Корнелиус потащил меня по коридору. Я не сопротивлялась — сил не было. Только всхлипывала, как маленькая девочка, и смотрела в потолок, на лампочки, которые проплывали надо мной одна за другой.
Каморка. Железная дверь. Корнелиус бросил меня на бетонный пол, как мешок с картошкой.
— Спи, — сказал он. — Завтра будет тяжелый день.
Он вышел. Дверь закрылась. Темнота.
Я лежала на холодном бетоне, грязная, в мокром платье, с разбитым лицом и клеймом на плече, и плакала. Плакала не от боли — от того, что услышала хруст. От того, что Майкл ударил Корнелиуса. За меня? Из-за меня? Чтобы защитить меня от его слов?
Я не знала. Я ничего не знала. Я знала только, что этот дом — ад. И что завтра приедут новые демоны.
— Арсений, — прошептала я в темноту. — Если ты меня слышишь — забери меня отсюда. Убей меня. Сделай что-нибудь.
Темнота молчала. Только капала вода — кап, кап, кап.
Я закрыла глаза.
Утро не пришло. Только темнота. Только страх. Только я.