18 глава
Майкл
Я влетаю в каморку.
Дверь открывается с такой силой, что ручка врезается в стену — штукатурка осыпается белой пылью. Она сидит в углу, голая, грязная, сжавшись в комок. Поднимает на меня глаза — красные, опухшие, в них уже нет удивления. Только тупое ожидание. Она знает, что я приду. Она всегда знает.
— Вставай, — рычу я.
Она не двигается.
Я хватаю её за волосы — спутанные, грязные, сбившиеся в колтуны. Дёргаю вверх. Она вскрикивает — коротко, сдавленно. Её тело поднимается следом за рукой, потому что она слишком слаба, чтобы сопротивляться.
— Я сказал — вставай.
Первый удар — в живот. Она сгибается пополам, хватает ртом воздух, но не падает — я держу её за волосы. Второй — по лицу. Голова откидывается назад, из разбитой губы брызжет кровь.
Я не чувствую ничего. Ни гнева, ни ярости, ни удовлетворения. Мои кулаки работают сами — как машина, как молот, как то клеймо, которым мы выжгли букву на её плече. Я бью её, потому что я должен бить. Потому что если я не буду бить её — я буду бить кого-то другого. Или себя.
Третий удар — в грудь. Она падает на пол, но я поднимаю её за плечи, прижимаю к стене. Голова стукается о бетон — глухой, влажный звук. Четвёртый — в рёбра. Она кричит — больно, потому что рёбра ещё не срослись, потому что я бью точно туда, где сломано.
Пятый. Шестой. Седьмой.
Я сбиваюсь со счёта. Мои костяшки разбиты — я чувствую кровь на пальцах, но не свою. Её. Она течёт из носа, изо рта, из разбитой брови. Её лицо превращается в месиво — синее, красное, чёрное. Она не защищается. Даже не пытается закрыться. Только смотрит на меня — сквозь опухшие веки, сквозь кровь, сквозь слёзы.
Я бью её ещё и ещё. По лицу, по голове, по телу. Мои руки двигаются сами. Я не контролирую их. Я не контролирую ничего.
— Майкл!
Голос Корнелиуса. Я не слышу его сразу — только на третий раз, когда он хватает меня за плечо и оттаскивает назад. Я вырываюсь, замахиваюсь на него — и останавливаюсь в миллиметре от его лица.
Он не отшатывается. Смотрит на меня своими старыми, спокойными глазами.
— Достаточно, — говорит он. — Ты убьёшь её.
— И что? — выдыхаю я.
— Проиграешь спор, — он говорит это так буднично, как будто речь идёт о погоде. — А тебе нужна живая.
Я смотрю на Веронику. Она лежит на полу в луже крови, свернувшись калачиком, и тихо скулит — как щенок, которого переехала машина. Её лицо — сплошной синяк. Глаз заплыл, губа разорвана, из носа течёт алая струйка.
Я отворачиваюсь. Выхожу в коридор. Иду наверх, в кабинет. Не оглядываюсь.
Кабинет. Моё убежище. Моя крепость.
Я закрываю дверь и начинаю крушить всё, что вижу.
Стул — в стену. Дерево трещит, подлокотник отлетает, ударяется о портрет деда. Статуэтка — об пол. Бронзовая лошадь, которую отец привёз из Италии, разбивается на три части. Книги — с полок. Тома в кожаных переплётах летят в стену, падают, раскрываются, ломают корешки.
Я переворачиваю стол. Бумаги, ручки, ноутбук — всё летит на пол. Чашка с остывшим кофе разбивается, оставляя коричневое пятно на ковре. Я бью ногой по ящику — он трескается, выдвигается, падает.
— Майкл, — голос Корнелиуса за спиной.
— Не подходи, — рычу я.
— Я и не подхожу.
Я хватаю настольную лампу — старую, бронзовую, с зелёным абажуром — и швыряю её в окно. Стекло разлетается вдребезги. Ветер врывается в комнату, раздувает шторы, сдувает бумаги с пола.
Я стою посреди разгрома, тяжело дыша, сжимая кулаки. Кровь на костяшках уже подсыхает — моя и её. Плечо болит — я ударил им о косяк, когда выходил из каморки. Не помню когда.
— Гости, — говорю я. Голос хриплый, чужой. — Они приезжают через два дня.
Корнелиус молчит. Я поворачиваюсь к нему. Он стоит у двери, заложив руки за спину. Смотрит на меня — на разбитое окно, на перевёрнутый стол, на осколки статуэтки.
— Кто именно? — спрашивает он.
— Волков, — говорю я. — И его люди.
Корнелиус кивает. Он знает Волкова — высокий, лысый, с золотыми зубами и руками, которые помнят не одну смерть. Мы работали вместе несколько лет назад — общее дело, общий груз, общие деньги. Он знает про этот дом. Знает про меня. Знает достаточно, чтобы быть опасным.
— Сколько их будет? — спрашивает Корнелиус.
— Четверо. Может, пятеро. Волков, его помощник, двое охранников. И ещё один — я не знаю, кто.
— Ты боишься? — Корнелиус говорит это прямо, без намёков, без страха в голосе.
— Я не боюсь, — цежу я сквозь зубы. — Я ненавижу их. Ненавижу, когда кто-то приходит в мой дом. Ненавижу, когда кто-то смотрит на мои вещи. Ненавижу, когда кто-то…
— Когда кто-то смотрит на неё, — заканчивает он за меня.
Я молчу.
— Майкл, — Корнелиус делает шаг вперёд. — Ты можешь спрятать её. В подвале. В той комнате, про которую никто не знает.
— Она нужна для работы, — говорю я. — Дом должен сиять. Еда должна быть на столе. Всё должно быть идеально.
— Так и будет, — он кивает. — Я прослежу. Ты же знаешь, я умею готовить. А она… она будет делать то, что ей скажут.
Я сажусь на подоконник — туда, где минуту назад было окно. Ветер дует в лицо, холодный, сырой. За окном — ранее утро, деревья, лужи. Где-то внизу, в каморке, она лежит в собственной крови и скулит.
— Приведи её, — говорю я.
— Сейчас?
— Да. Сейчас.
Корнелиус выходит. Я остаюсь один среди разгрома. Смотрю на свои руки — разбитые костяшки, чёрная запёкшаяся кровь. Сжимаю их в кулаки. Разжимаю.
Дверь открывается. Корнелиус входит, за ним — Вероника. Она стоит на пороге, шатаясь, прижимая руку к разбитому лицу. Голая. В синяках. В крови. Её трясёт — мелко, часто, как осиновый лист.
Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В её глазах — страх. Но не только. Ещё что-то. Что-то, чего я не понимаю.
— Подойди, — говорю я.
Она делает шаг. Второй. Останавливается в трёх метрах.
— Слушай меня внимательно, — говорю я. — Через два дня приезжают гости. Важные. Опасные. Я хочу, чтобы ты работала в эти дни как никогда. Ни одной ошибки. Ни одной. Ты будешь подавать на стол, убирать комнаты, стирать бельё. Ты будешь невидимой. Ты будешь тихой. Ты будешь идеальной. Если кто-то из них заговорит с тобой — ты отвечаешь «да, сэр» или «нет, сэр». Никаких лишних слов. Никаких взглядов. Ты меня поняла?
— Да, — шепчет она. Голос слабый, ломающийся.
— Если ты облажаешься — если они что-то заметят, если ты привлечёшь их внимание — я сделаю с тобой то, что не делал ещё никогда. И поверь мне ты будешь молить о смерти, как никогда раньше.
Её глаза расширяются. Она кивает — быстро, несколько раз.
— Хорошо, — говорю я. — Корнелиус, уведи её. Пусть поест и приведёт себя в порядок. Завтра начинаем подготовку.
Корнелиус кивает. Берёт Веронику за локоть, чтобы вывести. Она идёт за ним — послушно, как собака. И тут я замечаю.
Корнелиус наклоняется к её уху. Шепчет что-то — быстро, беззвучно. Её плечи напрягаются. Она поднимает голову, смотрит на него. Потом на меня. В её глазах — ужас. Не тот, который был до этого — глубокий, всепоглощающий ужас, который я видел только раз в своей жизни.
Она вырывается. Бросается к двери. Бежит — голая, босая, по коридору, в темноту.
— Вероника! — кричит Корнелиус.
Она не останавливается. Я слышу, как её босые ноги шлёпают по каменному полу, как она спотыкается, падает, поднимается, бежит дальше.
Корнелиус поворачивается ко мне.
— Что ты ей сказал? — спрашиваю я. Голос спокойный. Слишком спокойный.
— То, что должно было её напугать, — говорит он. — Чтобы она вела себя идеально.
— Что именно?
Корнелиус молчит. Я встаю. Подхожу к нему вплотную.
— Что ты ей сказал, Корнелиус?
— Что ты собираешься её трахнуть, — говорит он. — Что если она не будет послушной, ты сделаешь это прямо перед гостями. Как развлечение.
Я замираю.
— Ты что, блядь, сказал ей, что я собираюсь её изнасиловать? — мой голос срывается на шёпот. Хриплый, злой, как у змеи.
— Я сказал то, что должно было сработать, — он не отводит глаз. — И это сработало. Посмотри на неё — она в ужасе. Она будет делать всё, что скажут.
— Я никогда, — я беру его за грудки, прижимаю к стене, — никогда в жизни не трахал женщину против её воли. Ты понял? Никогда. Даже эту мразь. Даже ту, которая убила моего брата.
— Я знаю, — спокойно говорит Корнелиус. — Поэтому это и сработало. Она не знает. Она думает, что ты способен на всё.
— Ты выставил меня насильником перед ней! — я трясу его. Его голова мотается, но он не сопротивляется. — Ты сделал из меня чудовище в её глазах!
— Ты и есть чудовище, — говорит он. — Ты пытал её, бил, поставил на ней клеймо, морил голодом. Ты держал её голой в бетонной каморке. Ты заставлял её есть своё дерьмо. Ты что, думаешь, изнасилование — это та грань, которую ты не переступил? Ты переступил всё. Давно.
Я замахиваюсь. Он не моргает.
— Ударь меня, — говорит он. — Это ничего не изменит. Она всё равно будет бояться тебя. И это правильно. Потому что ты заслуживаешь её страха. Может быть, больше, чем она заслуживает своей боли.
Я опускаю кулак. Отпускаю его. Отхожу к разбитому окну.
— Убирайся, — говорю я. — Иди найди её. Приведи в порядок. И чтобы завтра она была готова работать.
Корнелиус кивает. Поправляет фрак — я помял его, когда тряс. Выходит.
Я остаюсь один.
Смотрю во двор. Ветер дует в лицо — холодный, сырой, пахнущий дождём. Где-то внизу, в коридоре, Корнелиус ищет её. Она, наверное, забилась в угол, плачет, трясётся. Думает, что я приду и надругаюсь на ней. Что я сделаю с ней то, чего она боится больше всего.
Я не сделаю. Никогда.
Я помню мать. Помню, как отец входил в её комнату по ночам. Помню её крики — тихие, сдавленные, чтобы мы не слышали. Но мы слышали. Я и Арсений. Мы лежали в своей комнате, прижимались друг к другу, затыкали уши подушками. Я был старше — я понимал, что происходит. Арсений — нет. Он думал, что отец бьёт её. Что она плачет от боли. Я не говорил ему правду. Никогда.
А потом, когда я вырос, я поклялся, что никогда не буду как он. Что никогда не возьму женщину против её воли. Что буду лучше.
И вот теперь Корнелиус сказал ей, что я насильник. Что я собираюсь её изнасиловать. Что это будет развлечение для гостей.
Я сжимаю подоконник так, что дерево трещит.
— Корнелиус, — шепчу я в темноту. — Ты перешёл черту.
Но он прав. Я переступил всё. Пытки, унижения, голод, холод, страх. Я сделал из неё животное. Я сломал её тело. Я сломал её душу. Какая разница — трахну я её или нет? Для неё это уже не имеет значения. Она уже мертва внутри.
Я смотрю на свои руки. Разбитые костяшки. Её кровь.
— Арсений, — говорю я. — Что бы ты сказал, если бы увидел меня сейчас?
Он не отвечает. Он никогда не отвечает.
Я иду в ванную. Открываю кран. Мою руки — долго, тщательно, с мылом. Вода становится розовой, потом прозрачной. Я смотрю на чистые руки и не узнаю их.
Возвращаюсь в кабинет. Смотрю на разгром. На перевёрнутый стол, на разбитую лампу, на разбросанные книги. Начинаю убирать. Медленно, методично. Поднимаю книги, ставлю на полку. Собираю бумаги. Вытираю кофе с ковра.
Потом сажусь в единственное уцелевшее кресло и смотрю в пустоту.
В коридоре — шаги. Корнелиус вернулся. Я слышу, как он ведёт её — она шаркает, всхлипывает.
— Я уложил её в каморку, — говорит он, заходя. — Дал поесть. Завтра она будет работать.
— Хорошо, — говорю я. Не поворачиваюсь.
— Майкл, — он делает шаг вперёд. — Я сделал это, потому что думал о тебе. О том, что она должна бояться. О том, что гости не должны ничего заметить.
— Ты сделал это, потому что хотел причинить ей боль, — говорю я. — Новую боль. Ту, которую я не давал.
Корнелиус молчит.
— Ты знаешь, что я никогда не делал этого, — говорю я. — Ты знаешь, что я ненавижу насильников. Ты знаешь, почему.
— Знаю, — тихо говорит он.
— И ты всё равно сказал ей это.
— Потому что это сработает, — повторяет он. — Она будет работать как проклятая. Она будет бояться тебя больше, чем боли. Боль она уже знает. А это — нет.
— Убирайся, — говорю я. — Я не хочу на тебя смотреть.
Он уходит. Я остаюсь один.
Всю ночь я сижу в кресле и смотрю на экран монитора — камеры в коридорах, в подвале, в каморке. Она спит. Свернулась калачиком, прижимая колени к груди. Лицо разбито, руки в крови, плечо с клеймом горит красным в тусклом свете.
Она спит, а я смотрю. И думаю о том, что сказал Корнелиус.
«Ты переступил всё».
Может быть. Но есть границы, которые я не переступлю. Никогда. Она узнает об этом — не сейчас, потом. Когда всё закончится. Когда она поймёт, что я не такой, как её страхи.
А если не поймёт — что ж. Я привык быть чудовищем в чужих глазах.
За окном светает. Я закрываю ноутбук. Иду в спальню. Падаю на кровать — не раздеваясь, не умываясь.
Завтра будет новый день. Гости приедут через два дня.
Я должен быть готов. Должен быть идеальным. Как и она.