16 глава
Корнелиус
Утро. Я спускаюсь в каморку раньше обычного — в пять утра, когда даже солнце ещё не проснулось. В руке — ключ от железной двери. Я открываю бесшумно — за сорок лет работы в этом доме я научился ходить так, что половицы не скрипят, а петли не плачут.
Она спит. Свернулась калачиком на бетонном полу, голая, грязная, в засохшей крови и моче. Волосы спутались в колтуны, лицо прижато к холодному бетону. Дышит тяжело, с присвистом — рёбра всё ещё болят, хотя прошло уже больше недели. Я смотрю на неё несколько секунд. В ней нет ничего человеческого — только животное, которое борется за жизнь. Иногда я спрашиваю себя, зачем я это делаю. Иногда я отвечаю: потому что так надо. Потому что я служу этому дому. Потому что если не я, то кто-то другой — хуже.
— Вставай, — говорю я.
Она не просыпается. Я наклоняюсь, беру её за плечо — она дёргается, открывает глаза. В них — ужас. Чистый, животный, бездонный. Она смотрит на меня, и я вижу, как её зрачки расширяются, как она пытается понять, где находится, что будет дальше.
— Вставай, — повторяю я. — Сегодня много работы.
Она поднимается. Медленно, опираясь на стену. Её руки дрожат — после вчерашнего песка, после осколков, после червей. Ладони — сплошная рана, с запёкшейся кровью, с грязью, въевшейся в кожу. Она не жалуется. Она уже знает, что жалобы бесполезны.
Я веду её на кухню. Она идёт за мной, как собака — опустив голову, шаркая ногами. Я даю ей миску с водой и тряпку.
— Умойся, — говорю я.
Она смотрит на меня. Не понимает. Я показываю — макаю тряпку в воду, вытираю лицо. Она повторяет. Вода становится коричневой — смывает кровь, грязь, слёзы. Она трёт лицо — щёки, лоб, подбородок. Вытирает шею, плечи, грудь. Я смотрю. Она делает это неумело, как ребёнок, который учится умываться в первый раз.
— Достаточно, — говорю я. — Еда.
Я ставлю перед ней тарелку. Рис, овощи, кусок курицы — маленький, меньше, чем обычно. Она смотрит на еду. Потом на меня.
— Майкл разрешил? — спрашивает она. Голос хриплый, слабый.
— Да, — говорю я. — Ешь.
Она ест. Быстро, жадно, давится, но не останавливается. Я смотрю на неё и думаю о том, как мы дошли до этого. Я помню этот дом, когда он был другим — полным смеха, цветов, детей. Я помню Арсения маленьким — он бегал по этим коридорам, прятался за портьерами, строил замки из кубиков. Я помню, как он впервые пришёл ко мне на кухню и попросил научить его печь пирог — для неё. Для Вероники. Он тогда сказал: «Корнелиус, я хочу сделать ей что-то хорошее. Может быть, тогда она поймёт, что я не страшный». Я научил его. Яблочный пирог с корицей. Он испёк три штуки, прежде чем получился. Первый сгорел. Второй был сырым. Третий — идеальный, румяный, с золотистой корочкой. Он нёс его в школу с таким счастьем на лице, что у меня сердце сжалось. А они выбросили его в мусорку.
Я отворачиваюсь. Не могу на неё смотреть.
После завтрака я веду её в прачечную. Сегодня она будет стирать ковры — тяжёлые, шерстяные, пропитанные пылью и грязью. Она стоит на коленях, трёт щёткой, полощет в холодной воде. Я сижу в углу и смотрю. Иногда делаю пометки в блокноте — ошибки, ошибки, ошибки. Но сегодня я не бью током. Майкл сказал: «Пусть работает, но без электричества. Я хочу, чтобы она привыкла к труду. Это почти как отдых».
Я усмехаюсь про себя. Отдых.
Через час приходит Майкл. Он выглядит уставшим — под глазами тени, рубашка мятая. Он не спал эту ночь — я знаю. Он сидел в кабинете и смотрел на фотографии Арсения. Он делает это каждую ночь. Каждую ночь он пытается понять, почему не смог его спасти.
— Корнелиус, — говорит он. — Пойдём.
Я оставляю Веронику одну. Она даже не поднимает головы — трёт ковёр, не замечая, что мы ушли.
Мы поднимаемся в кабинет. Майкл садится в кресло, я — напротив. На столе — две чашки для кофе. Я наливаю. Мы пьём молча.
— Он вчера снова спрашивал о ней, — говорит Майкл.
Я киваю. Я знаю. Я был там.
— Что ты ему сказал?
— Что она работает в подвалах, чистит старые трубы. Что ты не хочешь, чтобы она ходила по дому, потому что она грязная и больная.
— И он поверил?
— Не знаю, — я ставлю чашку. — Он всегда верил. Но теперь… теперь он стал осторожнее. Он задаёт вопросы, которые раньше не задавал.
Майкл смотрит в окно. За стеклом — серое утро, деревья, лужи. Дождь прекратился, но небо всё ещё тяжёлое, свинцовое.
— Ему нужно отвлечься, — говорит он. — Найти какое-то занятие. Или… кого-то.
— Ты говоришь о девушке? — спрашиваю я.
— О женщине, — он поворачивается ко мне. — О шлюхе. Нанять ему кого-то, кто развлечёт его. Чтобы он перестал думать о ней.
Я качаю головой.
— Он не будет спать с ней, Майкл. Ты же знаешь его. Он не такой.
— Он мужчина, — говорит Майкл. — У него есть потребности.
— У него есть боль, — поправляю я. — И секс не лечит боль. Ты это знаешь. Ты пробовал.
Майкл замолкает. Я вижу, как его челюсть сжимается, как пальцы сжимают подлокотник кресла.
— Тогда что ты предлагаешь? — спрашивает он тихо.
— Поговори с ним, — говорю я. — По-настоящему. Спроси его, что он чувствует. Выслушай.
— Я не умею разговаривать, — усмехается Майкл.
— Учись, — говорю я. — У тебя есть время.
Мы сидим молча. Кофе остывает. Я смотрю на Майкла и вижу в нём того мальчика, который приехал в этот дом в двенадцать лет — злой, замкнутый, с кулаками, сжатыми наготове. Я помню, как он дрался со всеми — с прислугой, с учителями, с соседскими детьми. И только Арсений — маленький, смешной, с вечно грязными коленками — мог подойти к нему, взять за руку и сказать: «Майкл, пойдём смотреть мультики». И он шёл. Он всегда шёл за ним.
— Ладно, — говорит Майкл. — Поговорю. Но не сегодня. Сегодня у меня есть дела поважнее.
Он встаёт. Я встаю за ним.
— Какие? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.
— С ней, — говорит он. — Сегодня будет интересный день.
Мы спускаемся в подвал. Вероника уже там — сидит на коленях в луже воды, руки в крови, вокруг — чисто, наконец-то вымыто. Она поднимает голову, когда мы входим. В её глазах — страх. И ещё что-то. Я не могу понять что.
— Сегодня, — говорит Майкл, — мы попробуем кое-что новое.
Он подходит к стене, открывает ящик. Внутри — стеклянный террариум. В нём — сколопендры. Большие, тёмно-коричневые, с множеством ног. Они шевелятся — медленно, плавно, как будто текут. Их тела переливаются в тусклом свете, усики дрожат, ноги перебирают по стеклу.
Вероника смотрит на них. Её лицо бледнеет. Она начинает дрожать — не так, как от холода, иначе. Глубже. Так дрожат, когда страх пробирает до костей.
— Знаешь, что это? — спрашивает Майкл.
— Сколопендры, — шепчет она.
— Они больно кусаются, — говорит он. — Но не смертельно. Просто очень, очень больно. А ещё они быстрые. Они могут заползти куда угодно. В ухо. В нос. В рот. Внутрь.
Она отступает назад, прижимается к стене. Глаза расширены, дыхание частое, поверхностное. Она боится их больше, чем пауков. Я вижу это по тому, как она сжимает кулаки, как её губы шевелятся — она шепчет что-то, молитву или проклятие.
— Корнелиус, — говорит Майкл. — Открой террариум.
Я открываю. Сколопендры выползают — медленно, неохотно. Они чувствуют запах — запах её страха, её пота, её крови. Одна ползёт к ней — быстрее, чем я ожидал.
Вероника смотрит на сколопендру. Она не кричит — она просто смотрит, и в её глазах — ужас. Чистый, бездонный. И вдруг она бросается ко мне.
Я не успеваю среагировать. Она вцепляется в меня — пальцы в мою рубашку, лицо в мою грудь. Она дрожит, она плачет, она что-то бормочет — «пожалуйста, пожалуйста, не надо, уберите их, я всё сделаю, что угодно».
Майкл замирает. Смотрит на неё. На меня. На сколопендр, которые ползут по полу.
— Интересно, — говорит он.
Я пытаюсь отцепить её. Она не отпускает. Она вцепилась в меня, как в последнее спасение — и я понимаю, что для неё это так и есть. В этом доме я единственный, кто не бил её. Я единственный, кто кормил её, кто не кричал на неё, кто не пытался причинить боль. Я просто делал свою работу. Но для неё это стало чем-то другим.
— Отойди от него, — говорит Майкл.
Она не слушает. Она прижимается ко мне сильнее. Я чувствую её слёзы на своей рубашке, её дрожь, её отчаяние.
— Вероника, — говорю я тихо. — Отойди.
— Нет, — шепчет она. — Не могу. Я не могу.
Майкл подходит к нам. Он хватает её за плечо, отрывает от меня — с силой, грубо. Она кричит — не от боли, от страха. Сколопендра у её ног — она подпрыгивает, отскакивает, снова вцепляется в меня.
— Корнелиус, — говорит Майкл. — Уйди.
Я делаю шаг назад. Она идёт за мной — не отпускает. Майкл хватает её за волосы, тянет назад. Она кричит — но не отрывается. Её пальцы впиваются в мою рубашку так сильно, что я слышу треск ткани.
— Отпусти, — говорю я.
— Не могу, — она смотрит на меня. В её глазах — не страх. В них — что-то другое. Животное, которое ищет защиту. Которое выбрало меня.
Майкл отрывает её. С трудом — она впилась в меня, как клещ. Он отбрасывает её к стене. Она падает, ударяется головой о бетон, но не плачет. Только смотрит на меня. Смотрит так, будто я — единственное, что у неё есть.
— Корнелиус, — говорит Майкл. — Принеси клеймо.
Я иду к ящику. Руки дрожат — я не знаю почему. Я делал это много раз. С другими. Но не с ней. Почему-то не с ней.
Я достаю клеймо — железный прут с буквой «V» на конце. V — как Вероника. V — как victim. V — как vermin. Ставлю его в угли. Жду, пока нагреется.
Вероника смотрит на клеймо. Она уже не дрожит. Она смотрит — и в её глазах пустота. Она знает, что будет. Она приняла это. Как принимала всё остальное.
Клеймо раскаляется докрасна. Я вынимаю его из углей — железо шипит, плавит воздух. Я подхожу к ней.
— Куда? — спрашиваю я, глядя на Майкла.
— На плечо, — говорит он. — Левое. Чтобы все видели.
Он держит её за руки. Я прижимаю клеймо к её плечу.
Она не кричит. Она открывает рот — но звука нет. Только шипение — железо касается кожи, дым, запах палёной плоти. Её тело выгибается дугой, глаза закатываются, но она не кричит. Только смотрит на меня. Смотрит, и в её взгляде — не ненависть. Не боль. Благодарность.
Я отвожу клеймо. На её плече остаётся чёрная буква «V» — обугленная, вросшая в кожу. Она смотрит на неё, потом на меня. Потом на Майкла.
— Красиво, — говорит Майкл. — Теперь ты наша. Навсегда.
Майкл достаёт иглу. Тонкую, длинную, медицинскую. Серебряную — я знаю эту иглу, она была у его матери. Теперь она служит другим целям.
— Я хотел проколоть твои половые губы, — говорит он, глядя на Веронику. — Поставить серебряные кольца. Чтобы ты помнила, кому принадлежишь.
Она смотрит на иглу. На его руки. На меня.
— Но, — продолжает он, — я передумал. Пока. Потому что ты всё ещё можешь пригодиться. В том числе там.
Он убирает иглу в ящик. Вероника выдыхает — я слышу этот выдох, глубокий, дрожащий. Она не знает, что он передумал не из милосердия. Он передумал, потому что понял: если он сделает это сейчас, она сломается окончательно. А он хочет, чтобы она жила. Жила и страдала. Долго.
После обеда — снова сколопендры. Майкл приказывает ей сидеть неподвижно, пока сколопендры ползают по ней. Она сидит — бледная, сжатая в комок, но неподвижная. Я вижу, как одна из них заползает ей на ногу — она вздрагивает, но не двигается. Вторая — на руку, ползёт к лицу. Она зажмуривается, но не шевелится.
— Хорошая девочка, — говорит Майкл. — Учится.
Он берёт третью сколопендру — самую большую — и кладёт ей на грудь. Та ползёт вверх, к шее. Вероника задерживает дыхание. Я вижу, как бьётся жилка у неё на виске. Как побелели костяшки пальцев. Как слёзы текут по щекам — она даже не вытирает их.
Сколопендра доползает до подбородка. Останавливается. Шевелит усиками. Касается её губ.
— Поцелуй её, — говорит Майкл.
Вероника не двигается.
— Поцелуй, или я заставлю тебя взять её в рот.
Она наклоняет голову. Касается губами тела сколопендры. Морщится, но целует. Сколопендра дёргается, ползёт дальше — на щёку, на ухо. Вероника сидит неподвижно.
— Достаточно, — говорит Майкл.
Я собираю сколопендр. Их много — они ползут по её телу, оставляя следы. Она не двигается, пока я не забираю последнюю.
— Свободна, — говорит Майкл.
Вероника падает на пол. Её трясёт. Она не плачет — просто лежит и дрожит.
— Корнелиус, — говорит Майкл. — Отведи её в каморку. Пусть отдохнёт до завтра.
Я поднимаю её. Она не сопротивляется — повисает на мне, как тряпичная кукла. Я веду её по коридору. Она идёт, шатаясь, прижимаясь ко мне.
— Почему? — спрашивает она шёпотом.
— Что — почему?
— Почему ты не бьёшь меня? — она поднимает на меня глаза. — Почему ты не кричишь на меня? Почему ты приносишь мне еду?
— Это моя работа, — говорю я.
— Нет, — она качает головой. — Ты делаешь больше. Ты… ты смотришь на меня. Не как на мусор. Как на человека.
Я молчу. Я не знаю, что ответить.
— Корнелиус, — говорит она. — Ты веришь, что я могу измениться?
Я останавливаюсь. Смотрю на неё. На её разбитое лицо, на её грязные волосы, на её руки, которые она протягивает ко мне.
— Не знаю, — говорю я. — Но ты можешь попробовать.
Она улыбается. В первый раз за всё время. Криво, слабо, но улыбается.
Я отвожу её в каморку. Закрываю дверь. Слышу, как она ложится на бетон, как вздыхает.
Возвращаюсь в кабинет. Майкл сидит в кресле, смотрит в потолок.
— Ты заметил? — спрашивает он.
— Что?
— Она льнёт к тебе. Как собака. Как преданная, битая собака, которая лижет руку того, кто её кормит.
— Она ищет защиту, — говорю я. — Это инстинкт.
— Или привязанность, — он поворачивается ко мне. — Будь осторожен, Корнелиус. Не подпускай её слишком близко. Она опасна. Не сейчас — потом. Когда наберётся сил.
— Она никогда не наберётся сил, — говорю я. — Ты сломал её.
— Недостаточно, — он качает головой. — Ещё не всё. Осталось главное.
— Что?
— Её душа, — говорит он. — Я хочу, чтобы она сама выбрала смерть. Чтобы она сама попросила меня убить её. Чтобы она поняла, что жить — это больно. Что нет никакого смысла. Ни в ней. Ни в ком.
Я молчу. Смотрю на свои руки. На них — её кровь, её слёзы, её страх.
— Ты станешь чудовищем, Майкл, — говорю я тихо. — Если уже не стал.
— Я стал им в тот день, когда нашёл Арсения, — отвечает он. — Теперь я просто довожу дело до конца.
Он встаёт. Подходит к окну.
— Завтра будет новый день, Корнелиус. Завтра мы продолжим.
Я киваю. Выхожу. Иду в свою комнату. Сажусь на кровать. Смотрю в стену.
И думаю о том, что сказала Вероника: «Ты смотришь на меня как на человека».
Может быть, она права. Может быть, я единственный, кто ещё видит в ней человека. Может быть, это моя вина. И моё проклятие.
Я ложусь спать. Не раздеваясь.
Завтра будет новый день.