12 глава
Вероника
Я не знаю, сколько я пролежала без сознания. Полчаса. Час. Вечность. Очнулась от того, что кто-то бил меня по щекам.
— Вставай, — голос Майкла. — Слышишь? Вставай, мусор.
Я открыла глаза. Лежала на паркете в его кабинете, в луже застывшего воска и собственной рвоты. Тело ломило, голова раскалывалась, в груди хрипело при каждом вдохе.
— Пинками, — сказал Майкл Корнелиусу.
Корнелиус подошёл. Пнул меня в бедро. Я заскулила.
— Вставай, — повторил он.
Я попыталась подняться. Руки скользили по паркету, ноги не слушались. Он пнул снова — в бок. Я встала на четвереньки.
— На выход, — сказал Майкл. — И без одежды. Сегодня ты моешь туалеты.
Я выползла из кабинета голая. Платье осталось лежать на полу — чёрный сатин, белый фартук. Я даже не оглянулась на него.
Туалеты были на первом этаже. Три кабинки, две раковины, зеркало в трещинах. Пахло хлоркой и чем-то кислым. Корнелиус дал мне ведро, тряпку и ёршик.
— К обеду чтобы блестело, — сказал он и ушёл.
Я мыла. На четвереньках, голая, с застывшим воском между ног, с синяками на животе после вчерашних ударов. Тёрла унитазы ёршиком, оттирала раковины, мыла пол тряпкой. Вода была ледяной — горячую здесь не включали. Мои руки покраснели, потом побелели, потом перестали чувствовать холод.
В какой-то момент я увидела себя в зеркале. Грязные спутанные волосы, синяки под глазами, разбитые губы, кровоподтёки на шее. Я не узнала себя. Это была не я. Это было что-то другое. Животное. Мясо.
Я отвернулась от зеркала и продолжила мыть.
Через два часа пришёл Корнелиус.
— Выйди, — сказал он.
Я вышла в коридор. Стояла голая, дрожа, прижимая руки к груди. Ждала.
— Заходи, — сказал он через минуту.
Я зашла. В центральном унитазе плавало дерьмо. Свежее, ещё тёплое — по нему было видно. Корнелиус сходил по-большому. Специально для меня.
— Убери, — сказал он. — Руками.
Я смотрела на унитаз. На коричневые комки, плавающие в воде. На мокрые разводы на фарфоре.
— Может, смыть? — прошептала я.
— Без смыва, — сказал Корнелиус. — Руками.
Я не могла. Стояла и смотрела, и мои руки не поднимались. Не могли засунуться в эту воду, в это дерьмо. Я просто стояла и тряслась.
Корнелиус вздохнул. Подошёл ко мне сзади. Схватил за волосы и сунул мою голову в унитаз.
Вода была холодной. Дерьмо — тёплым, мягким, скользким. Оно попало мне в нос, в рот, в глаза. Я захлебнулась, закашлялась, дёрнулась. Он держал крепко.
— Руками, — повторил он. — Доставай.
Он вытащил меня за волосы. Я отплёвывалась, рыдала, по лицу текло.
— Доставай, или снова засуну.
Я засунула руку в унитаз. Пальцы коснулись дерьма. Меня вырвало — прямо в унитаз, прямо на это дерьмо. Я зачерпнула комок, подняла. Положила в мусорный пакет, который он протянул.
— Ещё, — сказал он.
Я доставала снова и снова. Рыдала, меня рвало, но я доставала. Когда всё было в пакете, Корнелиус кивнул.
— Теперь мой унитаз. До блеска.
Я мыла. Ёршиком, тряпкой, голыми руками. Плакала, но мыла. Вода смывала дерьмо с моих пальцев, но запах оставался. Он въелся в кожу. Я чувствовала его даже когда вышла из туалета.
До конца дня я мыла остальные кабинки. Корнелиус не разрешил мне смыть с себя запах. Я ходила голая, воняющая, с мокрыми волосами, и пахла чужими экскрементами.
Под конец дня меня привели в гостиную на третьем этаже. Большая комната с камином, диванами, коврами. Здесь пахло деревом и пылью. Я стояла посреди комнаты, голая, дрожа, и ждала.
Пришёл Майкл. В руках у него были ножницы — большие, портняжные, с длинными лезвиями.
— Садись, — сказал он, кивнув на стул.
Я не села.
— Я сказал — садись. Я подстригу тебя. Твои волосы — это единственное, что в тебе осталось красивого. Пора это убрать.
Он шагнул ко мне с ножницами. Я смотрела на лезвия — острые, блестящие, они щёлкали в его руках.
Я рванула.
Не думала. Не планировала. Моё тело среагировало раньше, чем мозг. Я бросилась к двери. Вылетела в коридор. Побежала к лестнице — широкой, мраморной, с коваными перилами.
— Стой! — крикнул Майкл за спиной.
Я не остановилась. Я бежала босиком по холодному мрамору. Первая ступенька. Вторая. Третья.
И тут я поскользнулась.
Мои ноги разъехались на гладком камне. Я полетела вперёд — грудью на ступеньку, потом кубарем вниз. Помню, как ударилась плечом, потом боком, потом головой. Лестница била меня снова и снова — каждая ступенька врезалась в рёбра, в спину, в бёдра. Я слышала хруст. Сухой, отвратительный хруст внутри себя.
Я остановилась у подножия лестницы. Лежала на боку, скрючившись, и не могла дышать. Не потому, что не хватало воздуха — потому что каждый вдох отзывался болью. Острой, режущей, как будто в грудь воткнули нож и поворачивали его.
Я знала это чувство. В детстве я падала с велосипеда и ломала ребро. Тогда было так же — больно дышать, больно кашлять, больно даже думать о том, чтобы пошевелиться.
Я лежала на холодном полу и смотрела в потолок. В глазах темнело. Краем уха слышала шаги — Майкл спускался по лестнице. Не спеша. Он остановился надо мной.
— Добегалась, блять, — сказал он.
Я не ответила. Не могла.
Сверху, тяжело дыша, прибежал Корнелиус.
— Не тот возраст уже, — сказал он, хватаясь за перила.
— Корнелиус, вызывай врача, — голос Майкла был спокойным, даже скучающим. — Не хватало, чтобы эта сука спину сломала. С ней хотя бы можно работать. С парализованной — нет.
Я потеряла сознание. Не от удара — от боли, которая накрыла меня, как волна.
Очнулась я в палате. Я не знала, что в замке есть палата — маленькая комната с белыми стенами, железной кроватью, капельницей и медицинскими приборами. Пахло спиртом и стерилизацией. Надо мной стоял незнакомый мужчина в очках, с седой бородкой и врачебным халатом.
— Пришла в себя, — сказал он. — Хорошо.
Он проверил мои зрачки фонариком, послушал грудную клетку трубкой, пощупал рёбра. Я шипела от боли при каждом прикосновении.
— Два ребра сломаны, — сказал он. — Пятое и шестое. Лёгкие не задеты, повезло. Ключица цела. Сильные ушибы мягких тканей.
— Лечить будешь? — спросил Майкл. Он стоял в дверях, скрестив руки.
— От переломов рёбер специального лечения нет, — сказал врач. — Не нужно их перевязывать — это старый метод, сейчас так не делают. Нужен покой, обезболивающие, время. Сами срастутся. Но процесс болезненный.
— Сколько? — спросил Майкл.
— Недели три-четыре. Но вставать можно. Больно будет, но можно.
Врач собрал свои инструменты. Посмотрел на меня. В его глазах не было жалости — только профессиональное любопытство. Может быть, лёгкое отвращение.
— Питание лёгкое, — сказал он. — Бульоны, овощи, нежирное мясо. И покой.
Он ушёл. Майкл за ним — даже не взглянул на меня.
Дверь закрылась. Я осталась одна.
Лежала на железной кровати, голая, под тонкой простынёй, и боялась дышать. Каждый вдох — боль. Каждый выдох — всхлип.
Через час пришёл Корнелиус. С подносом. На подносе — тарелка с бульоном, прозрачным, золотистым, с кружочками моркови. Рис — белый, рассыпчатый, без масла. Овощи — брокколи, цветная капуста, на пару. И несколько кусочков курицы — маленьких, аккуратных, без кожи.
— Ешь, — сказал он и поставил поднос на тумбочку.
Я смотрела на еду. Мне хотелось плакать. Не от боли — от неожиданности. Тёплая еда. Настоящая. Человеческая.
— Руки мыть? — спросила я хрипло.
— Подай сюда, — он взял мои руки, протёр их влажной салфеткой. — Ешь.
Я ела. Медленно, потому что каждый глоток отдавался болью в рёбрах. Бульон обжигал горло. Рис был пресным, но я жевала его как самое вкусное блюдо в жизни. Овощи — мягкие, тёплые. Курица — нежная, она таяла на языке.
Корнелиус стоял и смотрел.
— Почему ты? — спросила я, прожевав.
— Что — почему?
— Почему ты кормишь меня? Ты же его человек.
Корнелиус помолчал.
— Я не его человек, — сказал он. — Я человек этого дома. Я служу тем, кто в нём живёт. Сейчас здесь живёшь и ты.
Он забрал пустой поднос и вышел.
Я лежала, сытая, согретая, и не верила, что это произошло. Может быть, он просто выполнял приказ. Может быть, врач сказал, что я должна есть. Может быть, Майкл не хотел, чтобы я умерла от истощения раньше, чем от пыток.
Но в тот момент, когда Корнелиус вытирал мои грязные руки влажной салфеткой, он был единственным человеком, который прикоснулся ко мне без желания причинить боль.
Я закрыла глаза и провалилась в сон.
Там был Арсений.
Мы сидели на крыше его дома. Не в школе — в том сне, который бывает только когда болеешь. Крыша была старой, шиферной, тёплой от солнца. Небо — синим. Арсений сидел рядом — не разбитый, не в крови, не плачущий. Обычный. С чистой белой рубашкой и карими глазами, в которых не было боли.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила я. Горло не болело. Рёбра не болели. Я была целой. Как будто ничего не случилось.
— Ты сильно изменилась, — сказал он, глядя на горизонт.
— Изменилась? — переспросила я.
— Раньше ты была красивее, — он улыбнулся. — Прости. Я не то хотел сказать. Раньше ты была живее.
— А сейчас?
— Сейчас ты как тень, — сказал он. — Как те пауки, которых ты боялась. Они же не настоящие были, да? Майкл просто пугал тебя.
— Я знаю.
— А боялась всё равно.
— Боялась.
Он повернулся ко мне. Взял мою руку. Его пальцы были тёплыми, живыми.
— Прости меня, — сказала я. — За всё. За птицу. За конфеты. За коробку с тараканами. За то, что не подала руку. За то, что смотрела в стену.
— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал.
— Тогда почему ты не возненавидел меня?
Он посмотрел на меня. Его глаза были такими же — карими, с длинными ресницами. Но в них не было надежды. Только спокойствие.
— Потому что ненависть — это слишком тяжело, — сказал он. — А я и так уже устал.
Он отпустил мою руку. Встал. Подошёл к краю крыши.
— Ты куда? — спросила я.
— Мне пора, — сказал он. — Тебе тоже пора возвращаться.
— Арсений… — я встала. Хотела подойти к нему, но ноги не слушались. — Я не хочу возвращаться.
— Надо, — сказал он. — Ты ещё не закончила.
— Я не могу больше, — я плакала. Во сне, наяву — я не различала. — Я не выдержу.
Он обернулся. Посмотрел на меня. И улыбнулся — той улыбкой, которой никогда не было наяву. Светлой. Спокойной. Прощающей.
— Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он. — Ты просто забыла об этом. Когда ты была маленькой, ты не боялась ничего. Ты бегала босиком по лужам, лазила по деревьям, дралась с мальчишками. Ты была живой. Потом ты испугалась. И решила, что лучше быть как все. Но та девочка никуда не делась. Она просто спит.
— Разбуди её, — сказала я.
— Не я, — он покачал головой. — Ты сама.
Он сделал шаг назад. К краю.
— Не уходи, — попросила я.
— Я всегда с тобой, — сказал он. — Ты просто не смотришь.
Он шагнул в пустоту.
Я бросилась к краю крыши, но он исчез. Внизу была не земля — белый свет. Пустота. Ничего.
Я проснулась с криком.
В палате было темно. За окном — ночь. Рёбра болели, но теперь я знала, что могу дышать. Медленно, осторожно, но могу.
Я лежала и смотрела в потолок. И думала о том, что сказал Арсений. «Ты сильнее, чем думаешь».
Может быть. А может быть, он просто был добрым. Добрее, чем я заслуживала.
Я закрыла глаза. Слёз не было. Только боль в груди — не от сломанных рёбер, от чего-то другого.
— Спи, Вероника, — сказала я себе. — Завтра будет новый день.
И заснула. Без снов. Впервые за долгое время.