11 глава
Вероника
Я не знаю, когда провалилась в сон. Помню только, как Корнелиус бросил меня на бетонный пол в той самой первой камере — метр на метр, без окон, без пауков, без цепей. На этот раз меня не привязали. Просто закрыли дверь. Я лежала на холодном бетоне, в платье горничной, которое превратилось в грязную тряпку, и дрожала. Не от страха — от холода. После той ночи в будке, под дождём, моё тело сдало. Горело внутри, ломило кости, каждый вдох отдавался болью в груди. Я заболела.
И в этом жару, в этом бреду, ко мне пришёл Арсений.
Мы в школе. Коридор третьего этажа. Тот самый, где висит доска объявлений — объявления о кружках, расписании уроков, потерянных вещах. Здесь всегда пахнет хлоркой после уборки. Резко, тошнотворно. Я стою у стены, прижавшись спиной к холодным металлическим шкафчикам. Они впиваются в позвоночник.
Напротив меня — Арсений.
Он сидит на корточках, потому что не может стоять. Его рюкзак разорван — старый, серый, с оторванной лямкой. Учебники разбросаны по полу — алгебра, русский, тетрадка в клетку, которую он сам обернул в бумагу. Лицо в крови — из носа течёт алым, губа разбита в трёх местах, под левым глазом наливается синяк — фиолетовый, с жёлтым ободком. Его волосы слиплись от пота и крови.
— Вероника, — говорит он тихо. Голос ломается, как старая пластинка. — Помоги мне встать.
Я не двигаюсь. У меня не получается. Мои ноги приросли к полу. Мои руки висят вдоль тела, как плети.
— Пожалуйста, — его голос становится тоньше, выше. — У меня нога затекла. Я не могу сам.
Я смотрю на него. На его разбитое лицо. На кровь, которая капает на белую рубашку — единственную, чистую, которую он гладил каждое утро. На его пальцы — длинные, худые, с обкусанными ногтями — он пытается опереться на них, но они дрожат, скользят по плитке.
— Ты сам виноват, — говорю я.
Голос чужой. Холодный. Я не хочу этого говорить. Я не хочу, чтобы эти слова выходили из моего рта. Но они выходят.
— В чём? — он поднимает на меня глаза.
Карие. С длинными ресницами. В них — боль. Физическая, от разбитого лица, и другая — глубже, та, которую не видно. И снова надежда. Господи, почему в нём всегда была эта надежда? Глупый, больной, сломанный мальчик, который верил, что я могу помочь. Который верил даже тогда, когда я доказывала обратное каждый день.
— Ты сам напрашиваешься, — слышу я свой голос. — Не будь таким. Не ходи там, где тебя не просят. Не смотри на меня.
— Я не могу не смотреть, — шепчет он. — Ты единственная...
— Замолчи.
Я хочу уйти. Я хочу развернуться и побежать по коридору, выскочить на улицу, вдохнуть холодный воздух. Но ноги не слушаются. Я стою, прижавшись к шкафчикам, и смотрю, как он пытается встать. Он опирается на стену — белая плитка пачкается кровью. Скользит. Падает на колени. Пытается снова. Его пальцы царапают стены, оставляя красные полосы.
— Просто подай мне руку, — просит он. И голос его — тихий, с хрипотцой — звучит так, как будто он просит не руку. Как будто он просит жизнь. — Один раз. Один раз, Вероника. Я больше никогда не попрошу.
Я смотрю на свою руку. Она лежит вдоль тела. Белая, тонкая, с аккуратными ногтями — я красила их вчера розовым лаком. Я могу поднять её. Я могу протянуть её ему. Могу коснуться его пальцев — грязных, в ссадинах, с заусенцами и обкусанными ногтями. Могу помочь ему встать.
Я не поднимаю руки.
— Ты слабый, — говорю я. И слышу, как слова режут его — каждое, как бритва. — Ты всегда был слабым. Мне не нужны такие.
Он замирает. Смотрит на меня. В его глазах надежда умирает. Не гаснет — умирает. Медленно, мучительно, как всё, что он чувствовал ко мне. Он опускает голову.
— Прости, — шепчет он. — Что я родился.
Он встаёт сам. Я не знаю как — он шатается, держится за стену, за шкафчики, его колени подкашиваются — но встаёт. Поднимает свой разорванный рюкзак. Собирает учебники — один, второй, третий. Тетрадь в клетку. Не смотрит на меня. Уходит. Медленно, хромая, оставляя кровавые следы на плитке.
Я смотрю ему вслед. И думаю: почему я не протянула руку? Почему я не могу просто протянуть руку?
И тут — ледяная вода.
Я просыпаюсь с криком. Вода заливает лицо, нос, рот. Я задыхаюсь, кашляю, пытаюсь вдохнуть. Надо мной стоит Корнелиус с пустым ведром.
— Подъём, — говорит он. — Рабочий день начинается.
Я лежу на бетонном полу, мокрая, дрожащая. Моё тело горит — температура, наверное, под сорок. Я с трудом поднимаюсь. Платье горничной прилипло к телу, как вторая кожа. Голова кружится, перед глазами плывут круги.
— За мной, — говорит Корнелиус.
Он ведёт меня в другое крыло. Туда, где находится кабинет Майкла. Не в сам кабинет — в коридоры вокруг него. Широкие, с высокими потолками, с картинами в золочёных рамах. Здесь пахнет полиролью и деньгами.
— Сегодня ты убираешь здесь, — говорит Корнелиус. — Всё до блеска. Каждую пылинку.
Я беру тряпку. Мои руки дрожат, пальцы не слушаются. Я тру плинтусы, протираю картины, ползаю на коленях по паркету. Каждое движение даётся с трудом — мышцы болят, голова раскалывается, в груди свистит при каждом вдохе. Я больна. Я знаю это. Но им всё равно.
Корнелиус ходит за мной. Считает ошибки. Я не слышу цифр — в ушах шумит. Я вижу только его губы, которые шевелятся, и иногда он щёлкает пультом, и вибратор внутри меня бьёт током. Я дёргаюсь, но продолжаю работать. У меня нет сил даже на крик.
Так проходит весь день. Я не помню его деталей — только череду коридоров, плинтусов, картин, пылинок. Иногда я останавливаюсь, прижимаюсь лбом к холодной стене, чтобы перевести дыхание. Корнелиус бьёт током. Я продолжаю.
В шесть часов вечера он говорит:
— Майкл зовёт тебя.
Он ведёт меня к двери кабинета. Открывает. Толкает внутрь.
Майкл сидит за столом. Перед ним — ноутбук. Экран повёрнут ко мне. Я вижу себя. Маленькую, двенадцатилетнюю, в косичках и школьной форме. Я стою у шкафчика. Катя, Паша, Макс — вокруг меня.
— Садись и смотри, — говорит Майкл.
Я смотрю. Видео идёт. Я вижу, как меня толкают. Как я падаю. Как Катя бьёт меня по лицу. Как я говорю: «Я своя. Я буду делать всё, что скажете».
Потом — следующий день. Я уже не жертва. Я стою рядом с Катей. Она указывает на Арсения. Я киваю. Я подхожу к нему. Я толкаю его. Он падает. Паша и Макс перекидывают его через край мусорного бака.
Видео заканчивается. Майкл закрывает ноутбук.
— Ты, — говорит он.
Я открываю рот.
— Я не… я тогда была маленькая… я просто хотела, чтобы они приняли меня… я не хотела…
— Заткнись, — говорит он. Голос тихий, но в нём столько злобы, что я замолкаю на полуслове. — Ты сейчас начнёшь оправдываться? Правда? Будешь говорить мне, что ты жертва? Что тебя заставили?
Я молчу. Слёзы текут по щекам.
— Ты — мусор, — говорит он. — Ты хуже мусора. Мусор хотя бы можно выбросить и забыть. А ты — это гниль, которая притворяется человеком. Ты смотрела, как тебя бьют, и решила, что лучше бить самой, чем быть битой. Ты предала не его. Ты предала себя. Ты была такой же, как он — затравленной, одинокой, никому не нужной. И ты выбрала стать сволочью.
Я плачу. Всхлипываю, вытираю нос рукавом, но слёзы не останавливаются.
— Ты не заслуживаешь даже того, чтобы тебя ненавидели, — продолжает он. — Ненависть — это чувство. А ты не вызываешь ничего, кроме отвращения. Ты пустая. В тебе нет ничего. Ни смелости, ни ума, ни доброты. Только страх. Ты вся — один большой комок страха, обмотанный кожей.
— Я…
— Я не закончил, — он встаёт, подходит ко мне. — Ты думаешь, что ты серая мышь? Нет. Мыши хотя бы пищат. Мыши хотя бы пытаются убежать. А ты стоишь и смотришь. Ты смотрела, как избивали тебя. Ты смотрела, как избивали его. Ты смотрела, как он умирал каждый день, и ты ничего не сделала. Потому что ты трусливая, вонючая, грязная шлюха, у которой нет ни капли достоинства.
Он бьёт меня в живот. Я сгибаюсь пополам, хватаю ртом воздух.
— Ты не человек, — говорит он. — Ты животное. Животное, которое лижет пол, ест своё дерьмо и молится, чтобы его не убили. Ты думаешь, я тебя когда-нибудь отпущу? Ты думаешь, ты заслуживаешь свободы?
Он бьёт снова. Я падаю на колени, меня вырывает на паркет.
— Ты умрёшь здесь, — говорит он. — И никто не придет тебя спасти. Никто не будет тебя искать. Твои родители? Им плевать. Твои друзья? Они сами мертвы. Ты одна, Вероника. Ты всегда была одна. И ты заслужила это.
Он отходит. Я сижу на коленях в луже собственной рвоты и плачу. Не от боли — от его слов. Потому что каждое из них — правда.
— Раздень её, — говорит он Корнелиусу.
Корнелиус сдирает с меня платье. Я не сопротивляюсь. Стою голая, дрожащая, с синяками и ссадинами, с исполосованной спиной.
Майкл достаёт свечи. Белые, длинные, церковные. Зажигает их одну за другой. Ставит на стол.
— Ложись на пол, — говорит он. — Ноги вверх.
Я ложусь. Поднимаю ноги. Я знаю, что будет. Мне всё равно.
Он наклоняет свечу. Горячий воск капает мне на промежность — на влагалище, на клитор, на внутреннюю сторону бёдер. Жжётся. Я сжимаю зубы, чтобы не кричать. Он капает снова и снова, слой за слоем. Воск застывает, стягивает кожу.
— Корнелиус, — говорит он.
Корнелиус подходит с двумя толстыми свечами. Они уже горят — фитили потрескивают, пламя жёлтое, неровное. Он вставляет одну свечу в моё влагалище. Глубоко. Я чувствую, как горячий воск течёт внутри, обжигает стенки. Вторую — в анус. Тоже глубоко.
Я кричу. Не могу сдержаться. Воск течёт, застывает, плавится снова от тепла моего тела. Свечи горят, и с них капает расплавленный воск — на живот, на бёдра, на пол.
Майкл садится на стул. Смотрит на меня сверху вниз.
— Знаешь, — говорит он, — когда Арсению было четырнадцать, у тебя был день рождения. Ты пришла в школу с воздушными шариками. Он купил тебе подарок — конфеты. Твои любимые. «Птичье молоко». Он копил на них месяц — не завтракал, потому что бабушка давала ему на еду по тридцать рублей в день. Он знал, какие ты любишь. А твои «друзья» подарили тебе «Раковые шейки» — дешёвую гадость, которую ты ненавидела.
Я закрываю глаза. Воск течёт. Свечи горят.
— Ты открыла его подарок первой. Посмотрела на конфеты. Посмотрела на него. Он улыбался. Он думал, ты обрадуешься. А ты развернулась и бросила его конфеты на пол. Растоптала их. Прямо у него на глазах. Каждый кусочек. А потом взяла «Раковые шейки» и начала давиться ими. Нарочно. Чтобы показать, что ты выбираешь их, а не его.
Я плачу. Воск жжёт. Слёзы смешиваются с потом.
— А на его день рождения, — продолжает Майкл, — ты подарила ему коробку. Красивую, с бантом. Он открыл её при всех. Там были тараканы. И собачье дерьмо. Он сидел и смотрел на это. А потом закрыл коробку. И сказал «спасибо». Сказал «спасибо», Вероника. Потому что он был слишком хорошим для этого мира. А ты — нет.
Свечи догорают. Одна, потом вторая. Воск застывает коркой. Я лежу на полу, распятая, с воском внутри и снаружи, и не могу пошевелиться.
— Он сидел в тот вечер в своей комнате и плакал, — говорит Майкл. — Не из-за тараканов. Не из-за дерьма. А из-за того, что ты не пришла. Он ждал тебя весь день. Сидел у окна и смотрел, не придёшь ли ты. Он думал, что хотя бы на день рождения ты можешь быть доброй. Хотя бы раз в году.
Майкл встаёт. Подходит к двери.
— Мне лень даже тащить тебя в камеру, — говорит он. — Спи здесь. На полу. В воске. В своём дерьме.
Он выходит. Корнелиус выходит за ним. Свет гаснет.
Я лежу в темноте, в луже собственной рвоты, с застывшим воском между ног, с горящими лёгкими и ломотой в костях. И перед тем, как потерять сознание, я вспоминаю ещё одно.
Мне было двенадцать. Он стоял у школьных ворот с букетом полевых цветов — ромашек, васильков, колокольчиков. Протянул их мне.
— Это тебе, — сказал он. — Я нарвал у речки.
Я взяла букет. Посмотрела на него. Потом развернулась и выбросила в урну. Даже не оглянулась.
Он стоял и смотрел, как ромашки падают в мусор. Улыбнулся сквозь боль, а потом тихо сказал:
— Всё равно красивые.
Я теряю сознание.
И в последнюю секунду, перед тем как провалиться в черноту, я слышу его голос. Тот самый, из коридора третьего этажа. Тихий, ломающийся:
— Прости, что я родился.