9 глава
Вероника
Я открываю глаза.
Красный свет. Земля. Запах сырости и чего-то древнего. Первое, что я вижу — паучьи лапы. На моём лице. Маленький, размером с пятирублёвую монету, чёрный, блестящий. Он сидит на моей скуле и шевелит педипальпами.
Я не кричу. У меня нет сил кричать. Я просто смотрю на него — как он перебирает лапками, как поворачивает головку, как изучает меня. Мы смотрим друг на друга несколько секунд. Потом он сползает мне на шею и замирает там, как брошь.
Я медленно поворачиваю голову влево.
И кричу.
На ветке, в десяти сантиметрах от моего лица, сидит паук. Огромный. С мою голову. Чёрный, с рыжими полосами на лапах, мохнатый, как щётка. Его глаза — чёрные бусины, четыре пары — смотрят прямо на меня. Он не двигается. Он просто сидит и ждёт.
Я не могу дышать. Моё сердце пропускает удары. Я смотрю в его глаза, он смотрит в мои. Две минуты. Может, три. Я чувствую, как маленький паук на шее переползает на плечо. Большой не двигается.
— Ты боишься? — шепчу я самой себе. Голос чужой, хриплый. — Бойся. Он тебя не тронет. Он умнее тебя.
Большой паук медленно поднимает переднюю лапу и ставит её обратно. Как будто машет. Или предупреждает.
Я зажмуриваюсь. Когда открываю глаза — его нет. Он исчез. Куда-то в темноту террариума. Маленький паук всё ещё сидит на моём плече. Я оставляю его.
Дверь открывается. Свет из коридора режет глаза.
— На выход, — говорит Майкл.
Я выползаю из террариума на четвереньках — ноги связаны, руки за спиной. Паук с моего плеча падает на землю. Я смотрю на него в последний раз. Он маленький. И страшный. Но сейчас я бы осталась с ним, чем пошла туда, куда меня ведут.
Корнелиус перерезает стяжки. Я стою голая, вся в царапинах и укусах (или мне просто кажется), с разбитым лицом, с запёкшейся на спине кровью. Майкл смотрит на меня сверху вниз.
— За мной, — говорит он.
Он ведёт меня не вниз, не в пыточную, не в галерею. Он ведёт меня наверх. По лестнице. В своё крыло. Я никогда здесь не была. Коридоры здесь шире, ковры мягче, стены обиты тканью цвета бордо. Пахнет дорогим табаком и деревом.
Кабинет Майкла. Большая комната с дубовым столом, кожаными креслами, камином. На стенах — охотничьи трофеи. Головы оленей, кабанов, чучела птиц. На полу — медвежья шкура. Я стою на ней босиком и чувствую, как мёртвый мех щекочет ступни.
Майкл садится в кресло. Кивает на стул напротив.
— Садись.
Я сажусь. Дерево холодное, жёсткое.
— Сегодня будет особенный день, — говорит он. — Сегодня ты не будешь мыть полы и натирать серебро. Сегодня ты будешь делать то, что я скажу. И только то, что я скажу. Каждая ошибка — отдельное наказание. Не удар током, не порка. Я буду импровизировать.
Он открывает ящик стола и достаёт что-то чёрное, кожаное, с пряжками. Бросает мне на колени.
— Одевай.
Это бельё. БДСМ-бельё. Чёрная кожа, металлические кольца, заклёпки. Лифчик — два треугольника, соединённые цепочками. Трусы — тонкая полоска кожи спереди и сзади, с регулируемыми ремешками на бёдрах. К ним крепятся подвязки — такие же кожаные, с пряжками.
— Давай быстрее, — говорит Майкл.
Я надеваю это дрожащими руками. Кожа холодная, жёсткая. Металлические кольца звенят при каждом движении. Трусы впиваются в промежность — я чувствую каждое движение, каждый шаг. Лифчик не поддерживает грудь — только обозначает её, делает ещё более открытой.
— А теперь обувь, — говорит Майкл и ставит на пол туфли.
Туфли на каблуке. Пятнадцать сантиметров, не меньше. Черные, лаковые, с острыми носами. И внутри каждого — стекло. Я вижу осколки, вклеенные в подошву, там, где будет ступня.
— Обувайся.
Я всовываю ноги в туфли. Осколки впиваются в подошвы — не сильно, но достаточно, чтобы каждый шаг причинял боль. Я встаю. Колени дрожат. Каблуки шатаются. Я не умею ходить на таких — никогда не носила.
— У тебя весь день, чтобы научиться, — говорит Майкл. — Первое задание. Принеси мне кофе.
Кофеварка стоит на столике в углу кабинета. Три шага. Я делаю первый — осколки впиваются в пятку. Я морщусь. Второй — ступаю на носок, стекло режет подушечку. Третий — я у столика. Беру чашку, наливаю кофе. Обратно — три шага. Ставлю чашку перед Майклом.
— Хорошо, — говорит он. — Теперь принеси мне газету.
Газета на столике у камина. Четыре шага. Я иду. Стекло врезается в ноги. Я чувствую, как по подошвам течёт кровь. Оставляю красные следы на медвежьей шкуре.
— Ты испортила шкуру, — говорит Майкл. — Ошибка номер один.
Он встаёт, подходит ко мне. Берёт со стола маленький пакет со льдом. Задирает мои трусы — кожаный треугольник съезжает в сторону — и засовывает лёд мне между ног.
— Держи, — говорит он. — Пока не растает. Не вынимай.
Лёд холодный. Так холодно, что сначала я не чувствую ничего. Потом — жжение. Потом — боль. Я стою, сжимая бёдра, чтобы лёд не выпал. Он тает, вода стекает по ногам, смешиваясь с кровью от стекла.
Майкл садится на место. Пьёт кофе.
— Второе задание. Пропылесось ковёр.
Пылесос стоит в углу. Я подхожу к нему. Каждый шаг — боль. Лёд тает, становится меньше, но всё ещё жжёт. Я включаю пылесос. Он гудит. Я вожу им по ковру, стараясь не наступать на стекло. Но каблуки высокие, я теряю равновесие, падаю на колено. Осколки в туфлях врезаются в подъём ноги. Я вскрикиваю.
— Ошибка номер два, — говорит Майкл.
Он подходит ко мне. Берёт со стола зажигалку. Прикуривает. И подносит пламя к моему соску — прямо через кожу лифчика. Кожаный треугольник нагревается, жжёт. Я дёргаюсь, пытаюсь отползти. Он держит меня за плечо.
— Сидеть.
Пламя жжёт секунду. Потом он убирает зажигалку. На соске остаётся красный круг. Боль пульсирует.
— Продолжай, — говорит он.
Я пылесошу. Кровь из ног капает на ковёр. Пылесос засасывает её вместе с пылью.
Третье задание. Майкл садится в кресло и говорит:
— Ты сегодня моя подставка для ног. Ложись.
Я ложусь на пол. Он кладёт ноги мне на спину. Ботинки — тяжёлые, с металлическими пряжками — давят на исполосованную кожу. Я лежу не дыша, чтобы не застонать.
Через десять минут он убирает ноги.
— Хорошо. Теперь принеси мне виски.
Я иду к бару. Каждый шаг — стекло, кровь, боль. Лёд почти растаял, но остатки холода всё ещё там, внутри. Я наливаю виски в бокал. Несу. Руки дрожат — я расплёскиваю несколько капель на стол.
— Ошибка номер три, — говорит Майкл.
Он подходит ко мне. Снимает с полки хлыст — маленький, с несколькими хвостами. Не такой, как вчера. Этот только для щекотки. Но он бьёт им по внутренней стороне бедра — резко, больно. Полоса остаётся красная, потом белая, потом снова красная.
— Считай, — говорит он.
— Один, — шепчу я.
Он бьёт снова. По второму бедру.
— Два.
— Умница, — говорит он. — Пей.
Он протягивает мне бокал. Я пью виски. Оно жжёт горло, разливается теплом по пустому желудку. Голова кружится.
Четвёртое задание. Майкл приказывает мне встать на четвереньки и пройти по кабинету, не касаясь пола коленями. Только ступни и ладони. Я ползу. Стекло в туфлях врезается в подошвы, осколки, которые выпали из туфель, впиваются в ладони. Я оставляю кровавые отпечатки на паркете.
— Ошибка номер четыре, — говорит он, когда я касаюсь коленом пола.
Он подходит ко мне со спины. Снимает с полки плётку — длинную, с одним хвостом. Ударяет по ягодицам. Я вскрикиваю.
— Продолжай, — говорит он.
Я продолжаю. Обхожу кабинет по периметру. Кровь на ладонях, на ступнях. Каждый шаг — боль. Каждый вздох — боль.
Пятое задание. Майкл садится за стол. Достаёт из ящика дневник. Толстую тетрадь в кожаном переплёте, потёртую, с завязками. Я узнаю её. Арсений показывал мне эту тетрадь однажды. В библиотеке. Я проходила мимо, он сидел и писал. «Это мои мысли», — сказал он тогда. Я прошла мимо.
— Ты знаешь, что это? — спрашивает Майкл.
— Дневник Арсения, — шепчу я.
— Да. Я хочу, чтобы ты послушала.
Он открывает тетрадь. Начинает читать вслух. Голос у него ровный, спокойный.
«Сегодня я снова видел Веронику. Она была в коридоре с Катей. Я сказал "привет", она отвернулась. Но я заметил — она смотрела на меня краем глаза. Мне кажется, она не такая, как они. Мне кажется, она просто боится. Если бы я мог сказать ей, что не обижусь. Что я понимаю. Что я всё равно её люблю».
Я закрываю глаза. Слёзы текут по разбитому лицу.
«Я вырезал птицу. Получилось криво, но бабушка сказала, что красиво. Я подарю её Веронике на выпускной. Может быть, она примет. Может быть, тогда она поймёт, что я не злой. Я просто другой».
Майкл переворачивает страницу.
«Сегодня Паша ударил меня в живот. Я упал. Никто не помог встать. Вероника стояла в трёх метрах и смотрела в стену. Потом она ушла. Я лежал на полу и думал: почему она не может просто посмотреть на меня? Не заступиться. Просто посмотреть. Как на человека».
— Ошибка номер пять, — говорит Майкл.
Я не понимаю, за что. Я не делала ничего. Я просто стояла и слушала.
— Ты плачешь, — объясняет он. — Слёзы — это ошибка. Ты не имеешь права плакать над ним. Ты потеряла это право.
Он берёт со стола свечу. Зажигает. Наклоняет надо мной. Горячий воск капает мне на грудь, на живот, на бёдра. Я дёргаюсь, но не кричу. Воск застывает, стягивает кожу.
Он продолжает читать.
«Майкл позвонил. Он сказал, что я должен уехать. Что он заберёт меня к себе. Но я не хочу. Потому что здесь Вероника. Если я уеду, я больше никогда её не увижу. А вдруг завтра она посмотрит на меня? Вдруг завтра она улыбнётся?»
Голос Майкла начинает дрожать. Он читает быстрее, проглатывая слова.
«Она раздавила птицу. Она посмотрела мне в глаза и раздавила её. Я собрал щепки. Буду хранить их. Может быть, когда-нибудь я склею её. Может быть, когда-нибудь Вероника увидит, как я стараюсь, и поймёт…»
— Ошибка номер шесть! — кричит Майкл и бросает дневник на пол.
Я не понимаю, что происходит. Он вскакивает с кресла, его лицо перекошено. Он хватает меня за горло — пальцы сжимаются, я не могу дышать.
— Это ты, — шипит он. — Ты сделала это с ним. Ты сломала его. Твои слёзы сейчас — это ложь. Ты никогда не жалела его. Ты жалеешь только себя!
Он трясёт меня за горло. Мои ноги отрываются от пола, я вишу на его руке. В глазах темнеет. Я слышу хруст в собственной шее.
— Ты! Серая! Мерзкая! Мышь!
Он бьёт меня головой об стену. Раз. Два. Три. Я теряю сознание на секунду, прихожу в себя — он всё ещё держит меня.
— Майкл! — голос Корнелиуса. Твёрдый, командный. — Отпусти. Ты убьёшь её. Спор проиграешь.
Майкл замирает. Его пальцы разжимаются. Я падаю на пол, на медвежью шкуру, кашляю, хватаю ртом воздух. Он стоит надо мной, тяжело дыша.
— Уведи её, — говорит он тихо. — Сейчас. Иначе я не ручаюсь за себя.
Корнелиус поднимает меня с пола. Я не могу идти — каблуки сломались, стекло врезалось в ноги так глубоко, что я оставляю кровавые следы. Он тащит меня по коридору. По лестнице. К выходу.
— На улицу, — говорит он. — Подыши свежим воздухом.
Ночь. Холодно. Дождь — мелкий, противный, ледяной. Я стою голая в одном БДСМ-белье, босиком, на траве. Корнелиус отводит меня к будке. Старой, покосившейся, собачьей будке, которую я видела, когда только приехала.
— Залезай, — говорит он.
Я залезаю. Внутри — солома, пахнет псиной и сыростью. Я сворачиваюсь калачиком. Дождь капает на лицо через дыры в крыше. Корнелиус закрывает вход доской. Снаружи слышно, как он уходит.
Я лежу в будке. Холодно. Каждый мускул болит. Горло саднит — там, где Майкл сжимал пальцы. Я трогаю шею — она опухла. Дышать больно.
Дневник. Его голос. «Вероника стояла в трёх метрах и смотрела в стену».
Я закрываю глаза. Дождь барабанит по доскам. Я вспоминаю. Не воспоминание — просто картинку. Как Арсений сидит на подоконнике в том холодном коридоре. Он читает. Я прохожу мимо. Он поднимает голову. Улыбается. Я отвожу взгляд и ускоряю шаг.
Он не окликает меня. Он просто смотрит вслед. Я чувствую его взгляд спиной. И ускоряюсь ещё сильнее.
— Прости, — шепчу я в темноту будки. — Прости. Я была трусихой. Я была ничем. Я заслужила.
Холодно. Дождь не прекращается. Я обнимаю себя руками. Бельё промокло, кожа натянулась, стягивает раны.
Я вспоминаю паука в террариуме. Как он смотрел на меня. Две минуты. Мы смотрели друг другу в глаза — я и чудовище. И я не знаю, кто из нас был страшнее.
Дождь стучит. Я засыпаю. Мне снится деревянная птица. Целая, не сломанная. Она летит. А внизу стоит Арсений и машет мне рукой.
Я просыпаюсь в слезах. Холодно. Темно. Дождь не кончается.
И я знаю, что завтра будет новый день.