8 глава
Вероника
Утро. Я слышу шаги за дверью раньше, чем открывается замок. Моё тело научилось различать их — тяжёлые, размеренные шаги Корнелиуса и лёгкие, почти бесшумные — Майкла. Сейчас — Корнелиус. Я лежу в ванной, скрючившись, в застывшем мёде. Мухи всё ещё жужжат — они опустились на стены, на потолок, на край ванны. Некоторые сидят на мне. Я перестала их стряхивать несколько часов назад. У меня нет сил.
Дверь открывается. Корнелиус заходит с белым полотенцем через плечо и двумя большими бутылками в руках. На бутылках — наклейки с латинскими надписями. Я не разбираю, что там написано, но почему-то мне становится страшно. Сильнее, чем от мух. Сильнее, чем от мёда.
— Вставай, — говорит он.
Я не могу. Мёд застыл, приклеил меня к чугуну. Корнелиус берёт меня за руку и дёргает вверх. Кожа отдирается от ванны с влажным хлопком. Я вскрикиваю.
— В душ, — он толкает меня к углу комнаты, где из стены торчит старая лейка.
Вода — ледяная. Мёд смывается кусками, падает на кафель, забивает слив. Мухи разлетаются, некоторые падают в воду и тонут. Я стою под струёй, дрожа, пока вода не становится прозрачной.
— Выключай, — говорит Корнелиус.
Я выключаю. Стою голая, мокрая, с синими губами. Моя спина болит — раны от кнута открылись снова, из них течёт сукровица, смешиваясь с водой.
— На колени, — командует Корнелиус. — Руки за спину.
Я опускаюсь на холодный кафель. Запястья он стягивает пластиковыми стяжками — туго, до хруста. Я не могу пошевелиться.
Он подходит сзади. Я слышу, как он открывает одну из бутылок. Жидкость пахнет аптекой — спиртом, ромашкой, чем-то резким.
— Расслабься, — говорит он. — Или будет больно.
Я не успеваю спросить, что он собирается делать. Он раздвигает мои ягодицы, и я чувствую холодный пластиковый наконечник у ануса. Он входит внутрь — гладкий, тонкий, чужой. Я сжимаюсь, но он держит крепко.
— Не дёргайся.
Жидкость льётся внутрь. Тёплая, но на фоне ледяной воды кажется кипятком. Я чувствую, как она заполняет меня — медленно, неумолимо. Низ живота начинает распирать. Это похоже на тот позыв в туалет, только в сто раз сильнее. И ещё — стыд. Горячий, всепоглощающий стыд, потому что он смотрит. Он видит всё.
Корнелиус вынимает наконечник. Зажимает мне анус пальцем — я чувствую его перчатку, резину.
— Сиди. Пять минут. Если выпустишь раньше времени — начнём заново.
Я сижу. Живот раздувается, становится твёрдым, как барабан. Меня тошнит, кружится голова. Каждая секунда — вечность. Я сжимаюсь изо всех сил, но давление внутри растёт.
— Время, — говорит Корнелиус. Он подводит меня к унитазу. — Можешь.
Я не могу контролировать это. Всё выходит разом — громко, унизительно, вонюче. Я закрываю глаза, но слышу. И знаю, что он тоже слышит. И смотрит. Ему не противно. Ему интересно.
Когда заканчивается, он снова ставит меня на колени. Открывает вторую бутылку. Эта жидкость пахнет уксусом и чем-то химическим.
— Теперь влагалище, — говорит он.
Я дёргаюсь, пытаюсь встать. Он наступает мне на ногу.
— Не рыпайся.
Он садится на корточки позади меня. Я чувствую, как его пальцы — в перчатках, но всё равно мерзкие — раздвигают меня там. Потом — снова наконечник. Тоньше, чем в прошлый раз, но длиннее. Он входит глубже. Жидкость льётся внутрь — холодная, острая, как нож. Мне кажется, что меня промывают кислотой. Я кричу.
— Терпи, — говорит Корнелиус. — Инфекция — это смерть. Майкл не хочет, чтобы ты умерла. Пока.
Он вынимает наконечник. Жидкость вытекает сама — я чувствую, как она стекает по бёдрам. Он не зажимает ничего. Просто ждёт, пока всё вытечет. Потом берёт шланг душа и промывает меня снаружи — резко, больно, безжалостно.
— Готово, — говорит он. — Одевайся.
Он перерезает стяжки на руках и бросает мне вчерашнее бельё. Чёрное кружево. Оно холодное, влажное. Я натягиваю его на дрожащее тело. Трусы налезают на мокрую промежность. Лифчик трет соски, которые до сих пор болят после зажимов.
— На работу, — говорит Корнелиус. — Сегодня ты будешь мыть подвал.
Он ведёт меня в другую часть дома. Не в восточную галерею, не в библиотеку. Вниз, ещё ниже, чем пыточная. Там, где пахнет землёй и чем-то древним. Подвал — огромное помещение с каменными стенами, на которых висят цепи и какие-то инструменты. Я понимаю, для чего эта комната. Здесь пытали до меня. Здесь будут пытать после меня.
— Швабра в углу, — говорит Корнелиус. — Ведро с водой. Пол должен блестеть.
Я беру швабру. Вожу ею по камню. Вода сразу становится чёрной. Я отжимаю швабру, продолжаю. Корнелиус ходит за мной, как тень, и считает.
Ошибка номер шесть — я пропустила пятно крови под стулом с ремнями. Удар током. Вибратор внутри меня оживает на секунду, бьёт по стенкам, я сжимаюсь и роняю швабру. Поднимаю. Продолжаю.
Ошибка номер девять — я плохо отжала швабру, вода потекла по камню. Удар. Сильнее, чем в прошлый раз. Я падаю на колени, меня вырывает от боли.
— Вставай, — говорит Корнелиус.
Встаю.
Ошибка номер четырнадцать — я задела цепь, и она зазвенела. Майклу не нравится шум. Удар током. Я кричу. Вибратор внутри меня нагревается, мне кажется, что он плавится.
Ошибка номер двадцать — я остановилась отдохнуть на секунду. Корнелиус заметил.
— Двадцать, — говорит он. — Майкл идёт.
Я слышу шаги на лестнице. Лёгкие, почти бесшумные. Он появляется из темноты — в чёрной рубашке, с закатанными рукавами. В руках у него ничего нет. Это страшнее, чем когда он приходит с инструментами. Потому что сегодня он будет использовать свои руки.
Я стою, дрожа. Швабра падает на пол. Я не поднимаю её.
— Вероника, — говорит он, подходя ко мне вплотную. — Сегодня ты сделала двадцать ошибок. Но я не буду бить тебя током за каждую. Я сделаю кое-что другое.
Он берёт меня за волосы. Сильно, под корень. Дёргает вверх, заставляя смотреть ему в лицо.
— Расскажу тебе историю, — говорит он. — Арсений. Восьмой класс. Урок рисования. Учительница — добрая старая женщина, которая пожалела его. Посмотрела на его рисунок — кривой дом, солнце с лучами-палочками — и сказала при всём классе: «Арсений, ты очень стараешься. У тебя есть потенциал».
Он замахивается и бьёт меня по щеке. Не сильно — так, для разминки.
— Катя узнала об этом. Она сказала Паше и Максу: «Он что, лучше нас? Его хвалят?» В тот же день после уроков они заперли его в раздевалке.
Второй удар. По другой щеке. У меня звенит в ушах.
— Паша держал его за плечи. Макс бил. Катя считала. А ты, Вероника, ты стояла в углу и смотрела в стену. Ты всегда смотрела в стену.
Третий удар. Я чувствую, как лопается губа. Кровь течёт по подбородку.
— Они дали ему десять пощёчин. Он упал. Они подняли его. Ещё десять. Он опять упал. Встал. Ещё десять. Кто-то сказал: «Хватит, он сейчас сознание потеряет». А Катя ответила: «Пусть потеряет. Он должен знать своё место».
Четвёртый. Пятый. Шестой. Я перестаю считать. Голова мотается из стороны в сторону. Вкус крови во рту.
— Он потерял сознание на сорок третьей пощёчине, — говорит Майкл. — Они оставили его на полу раздевалки. Он пришёл в себя через час. Один. Никто не помог ему встать. Никто не вызвал медсестру. Он пошёл домой сам. С опухшим лицом, с разбитыми губами. И твоим взглядом в затылке. Потому что ты ушла первой. Не оглянулась.
Седьмой удар. Восьмой. Девятый. Моя голова — сплошная боль. Я не вижу левым глазом — он заплыл.
— Теперь твоя очередь, — говорит Майкл. — Сорок три пощёчины за Арсения. Я дам тебе двадцать. За сегодняшние ошибки. Этого достаточно, чтобы запомнить.
Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый.
Он бьёт методично, как машина. Не сильно, но достаточно, чтобы каждый раз мотать голову. Кровь из разбитой губы капает на пол. Слёзы смешиваются с кровью.
Тринадцатый. Четырнадцатый. Пятнадцатый.
Я падаю на колени. Он дёргает меня за волосы, поднимает.
Шестнадцатый. Семнадцатый. Восемнадцатый.
Я хриплю. Не кричу — голоса нет. Он бьёт молча, я принимаю молча.
Девятнадцатый. Двадцатый.
— Готово, — говорит он. — Но это не всё.
Он отпускает мои волосы, и я падаю на пол. Он берёт меня за лодыжку и тащит по каменному полу. Я бьюсь головой о камни, пытаюсь за что-то зацепиться, но руки скользят. Он тащит меня через весь подвал — мимо стульев, мимо цепей, мимо моей собственной крови, которая остаётся на камнях.
Останавливается у стены. Отпускает ногу. Я лежу на спине, полу голая, в одном белье, дрожа.
Он расстёгивает ширинку.
Я закрываю глаза. Я знаю, что будет. Я слышала такие истории. Сейчас он возьмёт меня. Или заставит взять в рот. Я сжимаюсь, готовясь к самому худшему.
Но он не достаёт член.
Он просто стоит надо мной, расстегнутый, и я слышу звук. Жидкость ударяет мне в лицо, в грудь, в живот. Тёплая, с резким запахом. Моча. Он мочится на меня.
Я открываю глаза. Смотрю на него снизу вверх. Его лицо спокойно. Он смотрит на меня, как на мусор. Как на унитаз. Как на вещь, в которую можно мочиться.
Моча попадает мне в рот. Я закрываю губы, но часть проглатываю непроизвольно — рефлекс. Меня выворачивает наизнанку, но я лежу, не двигаясь, потому что не могу. Потому что внутри меня пустота.
Он заканчивает. Застёгивает ширинку.
— Скажи спасибо, — говорит он, — что я не заставил тебя выпить.
Я молчу. Я смотрю в потолок. Надо мной — каменный свод, паутина, трещины.
— Скажи спасибо, — повторяет он.
— Спасибо, — шепчу я. Губы не слушаются. Голос чужой.
— Хорошая девочка, — говорит он. — Корнелиус, забери её.
Корнелиус поднимает меня с пола. Я мокрая, вонючая, с разбитым лицом. Он ведёт меня не в тёмную комнату и не в ванную. Он ведёт меня куда-то наверх, по лестнице, мимо гостиной, мимо столовой, в крыло, где я никогда не была.
— Сюда, — говорит он и открывает дверь.
Комната большая, стёкла от пола до потолка. Внутри — террариум. Огромный, во всю стену. Земля, коряги, камни, зелёные растения. И пауки.
Я вижу их сразу. Большие, чёрные, мохнатые. Птицееды. Некоторые размером с ладонь, некоторые — больше. Они сидят на ветках, на стёклах, на земле. Шевелятся. Перебирают лапами. Восемь лап. Восемь глаз. Волоски на теле.
— Нет, — говорю я. — Нет, нет, нет, нет.
Корнелиус раздевает меня. Снимает бельё — лифчик, трусы. Я даже не сопротивляюсь — меня трясёт так сильно, что я не могу стоять. Он связывает мне руки за спиной пластиковыми стяжками. Потом — ноги, щиколотки. Я стою, как солдатик, не могу сделать шаг.
— Внутрь, — говорит Корнелиус.
— Пожалуйста, — шепчу я. — Пожалуйста, не надо. Я сделаю всё, что угодно. Всё, что скажете.
— Внутрь, — повторяет он.
Он открывает дверцу террариума. Толкает меня в спину. Я падаю внутрь — лицом в землю, прямо к ногам ближайшего паука. Он размером с мою голову. Он шевелит лапами.
Я кричу.
Я никогда так не кричала в этом доме. Не при пытках, не при порке, не при токе. Я кричу сейчас — высоко, дико, на одной ноте, как животное, которое режут заживо.
Корнелиус закрывает дверцу. Я слышу щелчок замка.
Я лежу на земле, связанная, голая, с разбитым лицом, в луже собственной мочи и Майкла. Пауки вокруг. Один ползёт по моей ноге — я чувствую его лапы, волоски, тяжесть. Я кричу ещё громче.
Свет в террариуме тускнеет. Это специальный свет — для пауков. Красноватый, тёплый. Я вижу их всех. Десятки. Они движутся медленно, как во сне. Один садится мне на спину, прямо на открытую рану. Я чувствую, как он пробует её лапами. Мне кажется, он сейчас укусит.
И тут — удар током.
Вибратор внутри меня взрывается электричеством. Я выгибаюсь дугой, крик переходит в хрип. Майкл стоит за стеклом. В руке у него пульт. Он улыбается.
— Пауки любят тепло, — говорит он. — А ты сейчас очень тёплая. После разряда. Они почувствуют это. Придут.
Удар снова. Я дёргаюсь. Паук на моей спине взлетает, падает на землю, убегает. Другой ползёт к моему лицу. Я закрываю глаза, но чувствую его лапы на щеке. Он исследует меня. Медленно, равнодушно.
Удар. Я кричу. Паук отползает.
Так продолжается час. Я не знаю. Может, два. Ток бьёт каждые несколько минут. Я уже не различаю, где боль от разряда, где страх перед пауками, где стыд от того, что на меня мочились. Всё смешивается в один сплошной белый шум.
И тогда, когда я уже почти теряю сознание, приходит воспоминание.
Оно не зовёт — оно врывается. Как тот разряд тока. Как удар по лицу.
Восьмой класс. Коридор перед столовой. Я стою с подносом — суп, компот, булочка. Арсений проходит мимо. Он несёт свой поднос — пустой, потому что у него нет денег на еду. Он собирается выйти на улицу, сесть на скамейку и ждать, пока закончится перемена.
Я смотрю на него. Он выглядит плохо — синяк под глазом (Паша ударил вчера), рукав рубашки порван, волосы грязные. Но он улыбается. Чему-то своему. Может, тому, что сегодня светит солнце. Может, тому, что бабушка испекла блины. Может, потому что я посмотрела на него.
— Привет, Вероника, — говорит он тихо, проходя мимо. — Хороший сегодня день, правда?
Я смотрю на него. Он смотрит на меня. На его лице — надежда. Маленькая, хрупкая, как та птица, которую он потом вырежет.
Я беру свой поднос. И выливаю суп на пол. Прямо ему под ноги.
— Ой, — говорю я громко. — Арсений, будь осторожнее. Ты чуть не упал.
Катя сзади ржёт. Кто-то начинает снимать на телефон. Арсений смотрит на лужу супа. Потом на меня. Надежда в его глазах гаснет. Медленно, как свеча, у которой кончился воск.
— Я не… — говорит он. — Я не проливал.
— Ты обвиняешь меня? — мой голос звенит от фальши. — Я что, сама на себя вылила? Арсений, прекрати валить вину.
Все смеются. Он не смеётся. Он смотрит на меня, и в его глазах появляются слёзы. Он не вытирает их. Он просто стоит и смотрит. А потом разворачивается и уходит. Быстро, почти бегом.
Я смотрю ему вслед. Внутри меня пустота. Я беру компот и пью его. Никто не видит, что мои руки дрожат.
Воспоминание уходит. Я лежу в террариуме. Пауки ползают по мне. Один заполз на лицо, я чувствую его лапы на губах. У меня нет сил кричать.
Майкл стоит за стеклом. Он смотрит на часы.
— Ещё час, — говорит он. — Потом спать. Если не сойдёшь с ума.
Он уходит. Свет гаснет почти полностью. Остаётся только красное свечение — для пауков. Я вижу их глаза. Много глаз. Они смотрят на меня.
Я закрываю свои. И шепчу в темноту:
— Арсений. Тот суп. Я не хотела. Я просто боялась. Я всегда просто боялась.
Паук садится мне на шею. Я не двигаюсь.
Я заслужила. Всё. Каждую секунду. Каждого паука. Каждый разряд.
Я закрываю глаза и жду утра.
Но утро не приходит. Только красный свет. И лапы. И бесконечный, бесконечный страх.