6 глава
Вероника
Утро началось с лязга цепей. Кто-то отмыкал замки у меня над головой — я слышала металлический скрежет, но не могла пошевелиться. Руки затекли так, что я перестала их чувствовать ещё несколько часов назад. Плечи выли из суставов. Я висела на стене, как кусок мяса в мясницкой лавке.
— Жива ещё, — констатировал Корнелиус.
Он отстегнул наручники, и я рухнула на бетонный пол лицом вниз. Удар пришёлся на скулу — во рту лопнула губа, я почувствовала вкус крови. Не могла пошевелиться. Тело отказывалось подчиняться после ночи, проведённой в одной позе.
— Вставай, — сказал Корнелиус.
Я не встала. Не могла.
Он пнул меня в бок — не сильно, но достаточно, чтобы я заскулила.
— Вставай, или будешь лежать здесь до вечера. Без воды. Без еды.
Я поднялась. Мир качнулся, стены поплыли. Ноги дрожали, колени подгибались. Я стояла голая, в синяках и ссадинах, с обожжёнными сосками и распухшими руками, и смотрела в пол.
— Одежда, — сказал Корнелиус и бросил на пол то же самое чёрное платье горничной, что и вчера. — Надевай.
Я натянула платье дрожащими руками. Ткань касалась ран — каждый миллиметр причинял боль. Бельё он не дал. Я осталась без трусов, под короткой юбкой, которая задиралась от каждого движения.
— На работу, — сказал Корнелиус и толкнул меня в спину.
Я шла по коридорам, шатаясь, цепляясь за стены. Вчерашние порезы на руках воспалились — пальцы распухли, кожа вокруг ран покраснела и горела. Каждый раз, когда я сжимала тряпку, из ладоней сочилась сукровица.
Я мыла пол в гостиной. На четвереньках, потому что Корнелиус запретил использовать швабру — «настоящая горничная чувствует каждую пылинку пальцами». Моя задница была поднята вверх — юбка задралась, открывая голые ягодицы. Я слышала шаги за спиной, но не оборачивалась. Я не могла поправить платье — руки были заняты тряпкой.
— Замри.
Голос Майкла. Я замерла, не дыша. Он подошёл сзади — я чувствовала его присутствие, его запах, его тепло.
— У тебя хорошая фигура, Вероника, — сказал он медленно, растягивая слова. — Длинные ноги. Тонкая талия. Жаль, что внутри ты — гнилое мясо. Гниющее, вонючее мясо, которое притворяется человеком.
Я не двигалась. Я смотрела в пол и видела там каплю своей крови.
— Ты знаешь, что Арсений говорил о твоих ногах? — продолжил Майкл. — Он говорил, что они красивые. Что ты похожа на балерину. Он мечтал пригласить тебя на танец на выпускном. Но ты раздавила его сердце вместе с той деревянной птицей.
Он пнул меня ногой под зад. Сильно. Я полетела вперёд и упала головой прямо в ведро с мыльной водой. Тёплая, скользкая жидкость залила глаза, нос, рот. Я захлебнулась, закашлялась, забилась, пытаясь подняться. Ведро перевернулось, вода разлилась по полу.
— Убери за собой, — сказал Майкл и ушёл.
Я сидела в луже мыльной воды, кашляя и выплёвывая пену. Мои волосы намокли, платье промокло насквозь и прилипло к телу, просвечивая. Я вытирала пол собственным платьем, потому что тряпка уплыла в другой конец комнаты.
Корнелиус сделал пометку в блокноте. Ошибка номер двадцать пять.
В обед меня привели в столовую. Майкл сидел во главе длинного стола, перед ним стояли суп, мясо, вино. Я была голодна как собака — вчера я не ела ничего, сегодня утром мне дали только стакан воды.
— Встань здесь, — Корнелиус указал на место справа от Майкла. — Спина прямо. Руки по швам. Голову не опускать.
Я встала. Майкл ел медленно, смакуя каждый кусок. Я смотрела прямо перед собой, но краем глаза видела еду. Пар от супа поднимался вверх, запах жареного мяса ударял в нос. У меня сводило желудок, во рту скапливалась слюна.
— Нравится запах? — спросил Майкл, жуя. — Хочешь кусочек?
Я промолчала. Он усмехнулся.
— Не хочешь — не надо.
Он ел. Я стояла. Прошло десять минут. Двадцать. Полчаса. Мои ноги дрожали от напряжения, спина болела, плечи ныли. И тут я почувствовала это.
Мочевой пузырь. Он был переполнен ещё с утра — я не была в туалете со вчерашнего вечера. Сначала я пыталась терпеть. Сжимала мышцы, закусывала губу. Но чем дольше я стояла, тем сильнее становился позыв.
— Можно мне… — начала я.
— Молчать, — сказал Корнелиус.
Я замолчала. Прошло ещё пять минут. Потом десять. Мои ноги тряслись уже не от усталости — от напряжения. Я чувствовала, как стенки пузыря растягиваются до предела. Тёплая волна прошла по низу живота.
— Майкл, пожалуйста, — прошептала я. — Можно мне выйти?
Он поднял глаза. Посмотрел на меня. Улыбнулся.
— Нет.
Я не выдержала. Моча потекла по ногам тёплой струёй, потекла по бёдрам, собралась в лужицу на мраморном полу. Я стояла и смотрела, как жёлтая жидкость растекается у моих ног. Мне было стыдно. Так стыдно, как никогда в жизни. Хуже, чем когда меня раздели. Хуже, чем когда меня били током.
— О, — сказал Майкл, откладывая вилку. — Ай-яй-яй. Вероника, какая неаккуратность.
Он встал, подошёл ко мне, посмотрел на лужу.
— Убери за собой, — сказал он. — Языком.
Я посмотрела на него. Надеясь, что это шутка. Но его лицо было серьёзным.
— Ты слышала. Опустись на колени и вылижи всё до последней капли. Или я прикажу Корнелиусу принести соль. Чтобы было вкуснее.
Я опустилась на колени в собственную мочу. Наклонилась. Коснулась языком холодного мрамора. Жидкость была тёплой, солёной, с горьким привкусом. Меня вырвало — прямо в лужу, которую я должна была вылизывать. Майкл засмеялся.
— Рвотные массы тоже убери. И быстрее.
Я вылизывала пол полчаса. Мои колени онемели, язык стёрся в кровь. Когда я закончила, Майкл сидел на своём месте и пил вино.
— Хорошая девочка, — сказал он. — Корнелиус, запиши ей ошибку. Сороковая.
Третье унижение случилось в прачечной.
Меня заставили стирать его постельное бельё руками — в большом тазу с горячей водой и порошком. Руки горели от вчерашних порезов, мыльная вода разъедала раны. Я терла простыни, на которых остались следы его тела — пятна пота, волосы, что-то ещё.
— Не так, — сказал Корнелиус, наблюдая. — Ты трёшь слишком слабо.
Он взял меня за голову и сунул лицом в таз. Горячая мыльная вода залила глаза, нос, рот. Я задыхалась, пыталась вырваться, но он держал крепко.
— Считай до двадцати, — сказал он спокойно. — Если вынырнешь раньше — начнём заново.
Я считала. Один, два, три — лёгкие горели, четыре, пять — я вдыхала воду, кашляла, пускала пузыри, шесть, семь — перед глазами поплыли круги, восемь, девять — Корнелиус отпустил меня.
Я вынырнула, кашляя и плюясь мыльной пеной.
— Продолжай стирку, — сказал он.
Он топил меня ещё три раза, пока я стирала. Каждый раз я думала, что это конец. Каждый раз я выныривала и продолжала тереть простыни. К концу стирки мои глаза были красными, как у кролика, из носа текла мыльная вода, и я не могла дышать без хрипа.
Вечером Корнелиус сказал, что у меня шестьдесят три ошибки.
— Майкл будет ждать тебя в пыточной, — добавил он.
Меня отвели в ту же комнату, что и вчера — с железным стулом и проводами. Но сегодня стул не использовали. Посередине стоял деревянный круг — вертикальный, как колесо от телеги, с ремнями на концах. Рядом с ним — большая бочка с водой.
— Разденьте её, — сказал Майкл.
Корнелиус содрал с меня платье. Я стояла голая, дрожа, сжимаясь в комок.
— К стене, — сказал Майкл и кивнул на бетонную стену, где висел кнут.
Длинный, из чёрной кожи, с несколькими хвостами на конце. Я видела такие в фильмах про рабовладельческий строй. Никогда не думала, что узнаю, каково это — на своей спине.
— Повернись лицом к стене. Руки на стену. Ноги на ширине плеч.
Я выполнила. Прижалась лбом к холодному бетону, вытянула руки. Майкл встал за моей спиной.
— За каждую ошибку — один удар, — сказал он. — Но ты сегодня набрала шестьдесят три. Это слишком много. Поэтому я ударю тебя десять раз. Каждый удар — за шесть ошибок. Постарайся не умереть.
Свист. Я не успела вдохнуть. Кнут впился в спину — от левого плеча до правого ребра. Боль была не похожа на то, что я чувствовала вчера. Это был огонь. Полосы огня, которые резали кожу, добирались до мышц. Я закричала — высоко, тонко, как подстреленная птица.
Второй удар пересёк первый. Кожа лопнула, я почувствовала, как по спине потекла кровь.
Третий. Четвёртый.
На пятом я упала на колени. Майкл подождал, пока я поднимусь, и ударил снова. Шестой — мои ноги подкосились, я повисла на руках, прижатых к стене.
— Встань, — сказал Майкл.
Я не могла.
— Корнелиус, помоги ей.
Дворецкий подошёл, схватил меня за волосы и поднял. Поставил лицом к стене. Я стояла, вся мокрая от слёз и пота, кровь текла по спине, капала на пол.
Седьмой удар пришёлся ниже — по пояснице. Восьмой — по лопаткам. Девятый — снова по рёбрам.
Десятый я не почувствовала. Я отключилась за секунду до удара и очнулась на полу, в луже собственной крови.
— Неси её к кругу, — сказал Майкл.
Корнелиус поднял меня и поволок к деревянному колесу. Меня привязали ремнями — руки в стороны, ноги в стороны, голова запрокинута назад. Я была распята на круге, как бабочка на булавке. Круг был установлен на оси, и бочка с водой стояла так, что нижняя часть колеса погружалась в жидкость.
Майкл подошёл ко мне. Взял за подбородок, заставил смотреть в глаза.
— Сейчас я буду крутить этот круг, — сказал он. — И каждые пол-оборота ты будешь погружаться головой в воду. Это не больно. Это страшно. Ты будешь задыхаться, будешь думать, что тонешь. Но я не дам тебе умереть. Пока.
Он отошёл к рукоятке.
— А пока ты будешь крутиться, я буду рассказывать тебе о том, что ты сделала с моим братом. О том, чего ты не видела, потому что отворачивалась. О том, как он плакал после того, как вы заканчивали с ним. Ты выслушаешь каждое слово. И ты не закроешь уши руками, потому что они привязаны.
Он дёрнул за рукоятку. Круг повернулся. Моя голова ушла под воду.
Холод. Темнота. Пузыри. Я задержала дыхание — насколько хватило лёгких. Секунд двадцать. Потом круг повернулся, и я вынырнула, кашляя, хватая ртом воздух.
— Первое, — сказал Майкл, пока я отплёвывалась. — Арсений пришёл в школу с пирогом.
Круг снова повернулся. Вода — холодная, мутная — залила уши, нос. Я сжалась внутренне, считая секунды.
— Ему было пятнадцать, — голос Майкла доносился как будто издалека, сквозь толщу воды. — Его бабушка научила его печь. Яблочный пирог с корицей. Он потратил на него три часа. У него не было денег на подарки, поэтому он решил сделать что-то своими руками.
Я вынырнула. Вдох. Вода стекала с лица.
— Он принёс его в школу, завернув в чистое полотенце. Пирог был горячий, он нёс его в рюкзаке, и рюкзак пропах яблоками. Он хотел угостить всех. Не только вас — всех. Он поставил его на подоконник в коридоре, написал записку: «Угощайтесь, пожалуйста. Арсений».
Круг повернулся. Вода. Холод. Темнота. Мои лёгкие горели, я пыталась не дышать, но рефлекс был сильнее.
— Катя увидела пирог, — продолжал Майкл, когда я вынырнула. — Она позвала вас. Вы стояли вокруг и смеялись. Макс сказал: «От этого пирога можно отравиться». Паша сказал: «Он наверняка готовил его в туалете». А ты, Вероника, ты ничего не сказала. Ты стояла и молчала.
Вода. Глоток. Я захлебнулась, закашляла под водой, пузыри пошли изо рта. Круг повернул меня обратно — я вынырнула, отплёвываясь, и меня вырвало прямо в воду.
— Катя взяла пирог, — голос Майкла был ровным, почти ласковым. — Она поднесла его к мусорному баку. Арсений бежал по коридору — он увидел из класса. Он кричал: «Пожалуйста, не надо!». Он бежал и споткнулся о твою ногу, Вероника. Ты нечаянно выставила ногу? Или специально? Арсений упал, разбил колено в кровь. А Катя выбросила пирог в бак. Прямо на объедки, на очистки, на гнилые фрукты.
Я висела на круге, мокрая, дрожащая, и слёзы смешивались с водой на моём лице.
— Арсений не плакал при вас, — сказал Майкл. — Он подождал, пока вы уйдёте. Потом залез в бак. Он вытащил свой пирог — раздавленный, перемазанный мусором. Он сидел на корточках в школьном дворе и ел его. Прямо с кожурой от бананов. Потому что он не мог выбросить то, что делал с любовью. Он ел и плакал. Три часа он потом отмывал полотенце. Оно так и не отстиралось.
Круг завертелся быстрее. Майкл больше не останавливался между погружениями. Вода заливала меня снова и снова, я перестала понимать, где верх, где низ.
— Второе, — сказал он, и я слышала его сквозь воду, сквозь панику, сквозь желание умереть. — У Арсения была тетрадь. Он писал в ней стихи. Глупые, подростковые стихи. О любви, о море, о свободе. О тебе, Вероника. Он писал о тебе.
Вода. Я задыхалась. Мои лёгкие разрывались.
— Макс нашёл тетрадь в его рюкзаке, когда Арсений вышел в туалет. Он читал стихи вслух на перемене. Все смеялись. Там было про «глаза цвета осеннего неба» и про «волосы, пахнущие дождём». Катя сказала, что это отвратительно. А ты что сказала, Вероника? Ты сказала: «Сожгите её».
Я вынырнула. Воздух — колючий, холодный. Я хватала его ртом, как рыба.
— Макс вырвал листы. Поджёг их зажигалкой. Прямо в коридоре. Арсений вернулся — и увидел, как горят его стихи. Он бросился тушить их руками. Обжёг пальцы. На них до сих пор были шрамы, когда он повесился. Я видел эти шрамы, когда снимал его с верёвки.
Вода. Снова вода. Я перестала сопротивляться. Пусть. Пусть я утону. Пусть это кончится.
— Он собрал пепел, — голос Майкла был тихим, но я слышала его, даже под водой. — Насыпал в спичечный коробок. И хранил под подушкой. Рядом с щепками от птицы.
Круг остановился. Я висела головой вниз, с меня текла вода, смешиваясь с кровью со спины. Майкл подошёл ко мне, взял за волосы, поднял голову.
— Третье, — сказал он. — Это будет последнее на сегодня.
Он отпустил меня, и круг снова завертелся. Вода. Темнота.
— В десятом классе у Арсения была единственная дружеская переписка. С девочкой из параллельного класса — тихой, незаметной, такой же изгой, как он. Её звали Аня. Они переписывались два месяца. Она была единственной, кто не смеялась над ним. Кто писал ему «доброе утро» и «спокойной ночи».
Я вынырнула. Вдох. Кашель.
— Ты узнала об этом от Кати. Вы нашли её страницу в соцсетях. И вы написали ей от имени Арсения. Грязные, пошлые вещи. Ты сама печатала некоторые сообщения, Вероника. Я знаю. Я видел скриншоты на телефоне Кати.
Я не помнила. Я не хотела помнить. Но память поднималась из глубины, как труп со дна.
— Аня заблокировала его. Написала ему перед этим: «Ты отвратителен. Не приближайся ко мне». Арсений не понял, что произошло. Он три дня пытался с ней связаться. А потом она перевелась в другую школу. Он так и не узнал, что это была ты.
Круг остановился. Майкл отвязал меня. Я рухнула на пол, голая, мокрая, с исполосованной спиной, с кровью, смешанной с водой.
— Отнеси её в тёмную комнату, — сказал Майкл Корнелиусу. — Привяжи к стене. Пусть думает о том, что я рассказал.
Меня волокли по коридору. Я не чувствовала ног. Не чувствовала рук. Я чувствовала только спину — она горела, как один сплошной ожог.
В тёмной комнате меня снова приковали к стене. Наручники защёлкнулись на запястьях, и я повисла, едва касаясь пола кончиками пальцев.
— Спокойной ночи, Вероника, — сказал Корнелиус. — Пауки сегодня особенно голодные.
Он ушёл. Свет погас.
Я висела в темноте и не могла плакать — слёз не было. Я думала о пироге, который он пёк три часа. О стихах, которые сожгли. Об Ане, которую я заставила его потерять.
О деревянной птице, которую я раздавила.
— Арсений, — прошептала я в темноту. — Прости меня.
Темнота молчала. Шорохи вернулись. Но теперь я знала, что пауков нет. Есть только я. И мои воспоминания.
И завтра будет новый день.