2 глава
Вероника
Он не дал мне опомниться. Схватил за волосы — грубо, под корень, так что искры из глаз посыпались — и поволок по бетонному коридору. Я цеплялась ногами за пол, сдирала колени, но он не замедлялся. Запах крови стал невыносимым, когда мы вошли в ту самую круглую комнату.
Он толкнул меня вперёд, и я упала лицом вниз. Моя щека приземлилась во что-то тёплое и склизкое. Я открыла глаза. Прямо передо мной был остаток чьей-то руки. Кисть без пальцев, с обрывками сухожилий, похожими на варёные макароны. Я узнала маникюр. Катя. Вчера она хвасталась этим гель-лаком.
Меня вывернуло наизнанку. Желудок сжался в тугой узел, и я извергла на пол всё, что во мне было — жидкую жёлчь, комки непереваренной еды, слёзы. Рвало снова и снова, даже когда было уже нечем. Я стояла на четвереньках, дрожа, по подбородку текло, и смотрела на этот мясной ад.
Семь стульев. Семь кровавых луж, растекающихся под ними, похожих на гнилые цветы. Куски плоти на полу, обрывки одежды, прилипшие к лужам. От Лены остался только торс и одна нога в кроссовке. От Макса — груда рёбер, вырванных с мясом.
— У тебя час, — сказал Майкл у меня над ухом. — Не успеешь или я увижу хотя бы каплю крови — заставлю тебя вылизывать языком.
Он вышел. Дверь закрылась с металлическим лязгом.
Я сидела на четвереньках и не могла дышать. Руки тряслись. В ушах стучало сердце — так громко, что заглушало всё. Час. У меня час.
Я встала. Ноги не слушались, как ватные. Я нашла ведро и тряпки в углу — приготовленные заранее, будто он знал, что это произойдёт. Первым делом меня вырвало снова, но я заставила себя поднять тряпку.
Я начала с края. Самые большие куски я собирала руками. Пальцы проваливались в тёплую плоть. Я поднимала чей-то палец, чью-то мочку уха, кусок кожи с татуировкой Паши — дракон, который он набил в семнадцать. Всё это я складывала в чёрные мешки для мусора. Потом я отдирала от пола то, что присохло. Тряпка становилась красной, потом коричневой. Я полоскала её в ведре, и вода делалась густой, как суп.
Я работала молча. Слёзы текли сами, но я их не вытирала — руки были в крови. Я вытирала лицо плечом. В какой-то момент я поняла, что перестала чувствовать запах. Нервные окончания просто сдались.
Стулья я отмывала последними. На каждом сиденье — застывшая лужа, подтёки на ножках. Под ногтями у меня застряло что-то, что я не хотела опознавать. Я не смотрела на часы. Я просто двигалась.
Когда я закончила мыть пол в четвёртый раз, оглянулась. Комната сияла. Бетон был серым и чистым, даже мыльным пахло. Семь чёрных мешков стояли у стены, перетянутые узлами. Только под каждым пакетом осталось тёмное пятно. Кровь пропитала бетон насквозь, въелась в поры.
Вошёл Майкл. Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Остановился у каждого стула. Посмотрел под ним. Затем подошёл к пакетами с трупами. Наклонился, провёл пальцем по тёмному пятну, поднёс к носу. Потом повернулся ко мне.
— Какого хуя?
— Майкл, пакет просто… — мой голос прозвучал как у ребёнка. Тонкий, ломкий. — Они порвались.
— Значит, нужно было брать два пакета. Выноси теперь.
Он указал на мешки. Семь штук. Каждый — весом с человека. Я подошла к ближайшему, взялась за край. Мешок был скользким, тяжёлым. Я потащила его к двери, волоком, сгибаясь под тяжестью. Пол за спиной оставался чистым — слава богу.
Я таскала их один за другим. Руки горели, спина хрустела. Последний мешок я выкатила за порог и рухнула рядом с ним, не в силах пошевелиться. Но Майкл уже стоял с лопатой.
— В лес. Я покажу где.
Он шёл впереди, я тащила мешки. По одному. До чёрной опушки, где земля была мягкой и пахла грибами. Он указал место — под старой елью, где корни образовывали яму. Я копала. Лопата врезалась в землю, вгрызалась в корни. Потом я стаскивала мешок, бросала в яму. Снова копала. Снова тащила.
Луна стояла высоко, когда я закапывала седьмой. Земля ложилась сверху тяжёлыми комьями. Я утрамбовывала её ногами, потом Майкл велел набросать сверху веток и листьев. Я выполнила. Без слов.
Он повёл меня обратно. Не к сараю. Через заросли бурьяна, мимо того проклятого домика, прямо к чёрному входу «замка». Дверь была дубовой, окованной железом. Он толкнул её, и я переступила порог.
Я ожидала увидеть запустение. Гниль, паутину, разбитую мебель. Вместо этого я замерла, как вкопанная.
Внутри был дворец.
Мраморный пол, чёрный с золотыми прожилками, отражал свет хрустальных люстр. Стены — тёмное дерево с резными панелями, между ними — бархатные обои цвета бордо. В воздухе пахло дорогим табаком и воском. Гигантская лестница вела наверх, перила — кованое железо с листьями аканта. На стенах висели картины в тяжёлых рамах — не репродукции, настоящие масляные полотна. Мрачные сцены: охота, битвы, чьи-то портреты с жёсткими лицами.
Посреди холла стоял тот самый старик-дворецкий. Теперь, при свете, я разглядела его лучше. Острый нос, безупречный фрак, белые перчатки. И он улыбался. Не так, как слуга. А так, будто знал что-то, чего не знала я. Майкл тоже улыбался. Краешком губ. Они переглянулись, и в этом взгляде было что-то собственническое, почти интимное.
— Ах, наша новая… гостья, — произнёс дворецкий голосом, похожим на шорох сухих листьев. — Позвольте представиться. Меня зовут Корнелиус. Я здесь управляющим.
Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отшатнулась. Он улыбнулся шире.
— Не бойтесь, дитя. У вас будет своя комната. Свои обязанности. И своё место.
Он взглянул на Майкла. Тот кивнул.
— Следуйте за мной.
Корнелиус развернулся и зашагал вверх по лестнице. Я оглянулась на Майкла. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на меня снизу вверх. В его глазах не было ничего. Ни жалости, ни злобы. Только ожидание.
— Иди, — сказал он тихо. — Не заставляй меня жалеть о моём решении.
Я пошла.
Корнелиус привёл меня на третий этаж, в самое крыло, где коридоры сужались и потолки становились ниже. Мы остановились у двери, обитой чёрной кожей. Он открыл её и жестом пригласил внутрь.
Комната оказалась бывшей кладовкой. Три на три метра. Голые стены из некрашеного кирпича, бетонный пол, маленькое окошко под потолком с решёткой. Железная кровать, на ней — тонкий матрас и серое одеяло. В углу — ведро. И больше ничего.
— Туалет в конце коридора, — сказал Корнелиус. — Пользоваться — с разрешения. Еда — два раза в день. Воду дадут утром. Рабочий день начинается в шесть утра. Опоздание — наказание.
Он помолчал, глядя на меня сверху вниз. Потом наклонился к самому уху и прошептал:
— Знаете, дитя, я работаю на семью Майкла уже сорок лет. И поверьте… он ещё добр. Если постараетесь, возможно, со временем вам разрешат спать не на полу.
Он вышел. Ключ повернулся в замке с двух сторон.
Я осталась одна в этой каменной коробке. На руках у меня ещё не высохла кровь. Под ногтями — чья-то плоть. Я села на матрас, обхватила колени и просидела так до утра. Я не спала. Я смотрела на решётчатое окно и ждала, когда рассвет принесёт первый день моей новой жизни.
Той жизни, в которой я поняла наконец одну вещь: серая мышь, которая молчала, не заслуживает даже серой мышиной норы. Она заслуживает подвала. И я сидела в нём.