1 глава
Вероника
Я никогда не была лидером. Знаешь, есть такие девушки — они диктуют, кому жить, а кому умереть. Я была не из них. Я была из тех, кто стоит чуть позади, кивает, когда нужно кивнуть, и улыбается, когда нужно улыбнуться. Серая мышь в павлиньих перьях.
В школьные годы наша компания считалась элитой. Пять парней и три девушки. Мы сидели на последних партах, громче всех смеялись на переменах и каждое утро выбирали жертву. Жертвой стал Арсений.
Его травили за всё: за слишком длинную чёлку, за дешёвый рюкзак, за то, что он поднимал руку на уроках, а голос у него иногда дрожал. Каждый день был ритуалом. То его учебники летели в унитаз, то в рюкзак подкладывали дохлую мышь, то просто окружали в коридоре и начинали «игру» — кто громче обзовёт. Я никогда не начинала первой. Но я никогда и не останавливала. Я просто стояла рядом, чувствуя, как внутри что-то сжимается, но на лице держала ту же маску презрения, что и остальные.
Когда мы получили аттестаты, я выдохнула. Думала, всё кончилось.
Прошёл год. Мы почти не общались, только лайкали фото друг друга. И вдруг в общий чат приходит приглашение: «Приглашаю всех на свой день рождения. Буду рад видеть. Адрес пришлю позже. Арсений».
Первой заржала Катя. Потом Макс написал: «О, наш любимый изгой созрел на халявный алкоголь». Мы решили поехать. Не потому что скучали. А потому что хотелось посмотреть, как он изменился, посмеяться над его попытками казаться взрослым. Идея казалась забавной.
Я надела чёрное платье, подвела глаза и села в тачку к Паше.
Мы ехали час, потом ещё сорок минут по грунтовке. Дома вокруг редели, превращаясь в чёрные силуэты на фоне багрового заката. И наконец из-за деревьев выросло оно.
Дом.
Он был похож на заброшенный замок из дешёвого хоррора. Серый камень, стрельчатые окна с битыми стёклами, плющ, как вены, ползущий по стенам. В воздухе пахло сыростью и чем-то сладковатым, гнилым. У кованых ворот стоял старик во фраке. Лицо — как пергамент, глаза — две щёлочки.
— Господин ожидает вас не здесь, — проскрипел он, указывая куда-то вглубь участка. — Прошу за мной.
Мы переглянулись. Катя хмыкнула. Мы пошли.
Тропинка вилась вокруг «замка», уводя в заросли бурьяна. И там, метрах в пятидесяти, стоял он. Маленький домик. Сарай. Покосившиеся доски, ржавая крыша, одно окно, затянутое паутиной. Дворецкий открыл скрипучую дверь и жестом пригласил внутрь.
Внутри было хуже, чем снаружи. Голые стены, бетонный пол, одна тусклая лампочка под потолком и длинный деревянный стол. За столом сидел мужчина. Но это был не Арсений.
Он был старше. Лет двадцати пяти. Широкие плечи, короткий ёжик тёмных волос, тяжёлая челюсть. На столе стояла бутылка виски и семь гранёных стаканов. Он усмехнулся уголком рта и кивнул на лавки.
— Садитесь.
— А где именинник? — спросил Макс, плюхаясь на лавку.
— Присядьте, я сказал.
Голос у него был спокойный, даже мягкий. Но внутри этой мягкости звенела сталь. Мы сели. Меня колотило непонятно от чего. Может, от холода.
— Вы не узнали меня? — он разлил виски. — Я Майкл. Старший брат Арсения.
Мы переглянулись. О брате Арсения никто не знал. Он никогда о нём не говорил.
— Круто, — протянул Паша, беря стакан. — А чё за сарай? Решил братана проучить?
Майкл не ответил. Он медленно пил, глядя на каждого из нас по очереди. Тишина затягивалась. Катя заёрзала, потом громко хихикнула.
— Слушай, Майкл, а где сам Арсений? Мы, вообще-то, к нему приехали.
— Да, — поддакнула я. (Голос прозвучал жалко.)
Майкл поставил стакан. Посмотрел на Катю. И сказал так непринуждённо, словно речь шла о погоде:
— А он повесился.
Повисла тишина. А потом Катя засмеялась. Звонко, истерично. За ней — Макс. Паша хрюкнул в кулак. Я не смеялась. Я смотрела на Майкла, и у меня похолодело внутри. Потому что он не улыбался.
Смех оборвался так же резко, как и начался.
— Это… это шутка? — прошептала Катя.
Майкл полез во внутренний карман пиджака и достал лист бумаги. Обычный тетрадный лист, мятый, с неровными краями.
— Мне нужно знать, — сказал он тихо, — кто написал это. После того как мой брат прочёл это письмо, он заперся в своей комнате. Я нашёл его через три часа. Он не дописал даже предсмертную записку. Только это, в руке.
Он положил письмо на стол. Буквы прыгали, строчки съезжали вниз. Я не видела текста, но краем глаза заметила подпись внизу. Не одна. Много. И среди них я узнала почерк Кати, Макса, Паши… Свой.
Комната поплыла.
— Мне нужно узнать, — повторил Майкл, — кто его отправил. Кто встал за этой идеей.
Все молчали. Только у меня перед глазами всё расплывалось. Я поняла это только когда горячая капля упала на руку. Я плакала. Единственная. Не потому что я была лучше. А потому что я помнила. Как в десятом классе он подарил мне на восьмое марта тюльпан. Один, кривой, но от души. А я бросила его в урну, потому что Катя сказала: «Фу, от этого лузера». И он видел.
Майкл перевёл взгляд на мои слёзы, задержался на секунду. Потом встал.
— Тогда я буду убивать по одному, пока не узнаю правду.
Он разбил бутылку о край стола. И прежде, чем кто-то успел пошевелиться, со всего размаха ударил осколками Катю по голове. Она заорала, схватилась за лицо, кровь хлынула между пальцев. Она попыталась вскочить, но рухнула на пол и затихла.
В следующую секунду кто-то — Паша — ломанулся к двери. Майкл даже не обернулся. Просто откинул ногой стул, и Паша полетел на бетон. Я закричала. Чьи-то руки сомкнулись у меня на горле — сзади. Я дёрнулась, вдохнула резкий запах хлороформа, и мир скрутился в чёрную воронку.
***
Я очнулась от того, что у меня затекли руки.
В темноте. Полный, абсолютный мрак. Первое, что я почувствовала — пластик, впивающийся в запястья. Стяжки. Я сижу на жёстком деревянном стуле, ноги примотаны скотчем к ножкам, руки заведены за спинку и стянуты так туго, что пальцы онемели. Во рту — кляп. Влажная тряпка, придавленная ещё и лейкопластырем.
Я дышала через нос, панически, часто.
Вспыхнул свет. Я зажмурилась, потом приоткрыла глаза.
Комната была абсолютно пустой. Ни окон, ни дверей — только бетонные стены, лампы дневного света под потолком и в двадцати шагах от меня… монитор. Огромный, плазменный, во всю стену. Он уже работал.
На экране было изображение с камеры, висящей под потолком. Круглая комната. Семь стульев. И на каждом — мои друзья. Катя с разбитой головой, вся в крови, но в сознании. Макс, Паша, Лена, Юля, Никита, Сергей. Все связаны так же, как я. У всех кляпы. Глаза — дикие.
И между ними, в центре круга, стоял Майкл. Теперь он был в чёрном фартуке, какие носят мясники. В руках — разделочный нож.
Он не спешил. Он подошёл к Кате, которая смотрела на него с ненавистью и ужасом, и сдёрнул с неё кляп.
— Кто автор письма?
Катя выплюнула кляп на пол и заорала:
— Ты больной ублюдок! Мой отец тебя посадит! Отпусти нас!
Майкл кивнул, словно услышал то, что ожидал. Он отошёл к стене, где на вешалке висели инструменты. Я не могла отвести взгляд от монитора. Майкл выбрал секатор. Большой, садовый, с длинными ручками.
— Нет, — прошептала я в кляп. Бесполезно.
Он вернулся к Кате, взял её за левую руку, разжал пальцы. Она билась, кричала, но стул был прикручен к полу. Секатор сомкнулся на её мизинце.
Звук был мокрый. Как когда перекусываешь сырую куриную кость.
Крик Кати превратился в ультразвук. Палец упал на бетон. Майкл положил секатор, взял пассатижи.
— Кто?
Она не ответила. Она захлёбывалась кровью и слезами.
Тогда он начал методично, спокойно, как учитель на уроке, выдирать ей ногти. Сначала на левой руке. Потом на правой. Она потеряла сознание на третьем. Он плеснул ей в лицо водой из ведра. Она очнулась. И тогда он отрезал ей язык.
Я смотрела на это и не могла отвернуться. Монитор был слишком ярким. Каждый хруст, каждый всхлип, каждый мокрый шлепок отрезанной плоти об пол — я слышала так чётко, будто сидела в той же комнате. А потом он начал снимать с неё кожу. Полосками. От плеча к запястью. Катя уже не кричала. Она хрипела. Её лицо превратилось в маску, а в глазах не осталось ничего человеческого.
Он убил её только через час. Когда от неё осталась груда мяса и костей. Просто перерезал горло. Быстро. Почти милосердно.
Потом была Лена. Майкл не задавал ей вопросов — он просто пыткой проверял, не сломается ли она. Лена была тихой. Она плакала сразу, без криков. Он распял её на стуле, вбивая гвозди сквозь ладони в дерево. Потом вырвал ей все зубы плоскогубцами. Потом… я не хочу это описывать. Я видела её кишечник. Живой. Ещё дышащий. Она умерла, когда он начал вырезать рёбра.
Я смотрела. С кляпом во рту. С мокрыми щеками. Моя мочевой пузырь опорожнился ещё на втором часу, и я сидела в собственной моче, трясясь как осиновый лист.
Макс пытался бежать. Он опрокинул стул, извивался, как червь. Майкл не спеша подошёл, взял его за волосы, отрезал уши. Потом нос. Потом выколол глаза ложкой. Макс умер от болевого шока.
Паша молил о пощаде. Беззвучно, через кляп. Майкл развязал ему рот.
— Кто написал письмо?
— Я не знаю! Не знаю! Это была Катя, это её идея!
— В письме двадцать семь подписей. Твоя тоже. Кто начал?
Паша рыдал. Майкл ждал ровно три секунды, потом взял пилу по металлу. Начал с левой ноги. От колена. Паша орал, пока лёгкие не отказали. Он сознался в том, что не делал. Называл имена Кати, Лены, даже моё. Но Майкл не остановился.
К концу четвёртого часа в живых не осталось никого. Семь мешков с костями и мясом, примотанных к стульям. Кровь застыла лужами. Майкл стоял посреди этого, в фартуке, похожем на карту мира, и тяжело дышал. Никто не сознался. Никто не знал, кто именно написал то проклятое письмо.
Или просто не захотели говорить.
Я сидела в своей пустой комнате, глядя на экран, и понимала, что сейчас придёт моя очередь.
Дверь позади меня открылась.
Я не слышала шагов. Только шорох резины по бетону. А потом перед моим лицом выросла его тень.
Я заорала в кляп. Всё тело забилось в стяжках, стул заскрипел, но не поддался. Я дёргалась так, что хрустнуло плечо.
Майкл обошёл меня спереди. Он снял перчатки — они были тёплыми и влажными, я заметила это по тому, как пар поднимался от них в холодном воздухе. Он присел передо мной на корточки. Его лицо было спокойным. Усталым. И в глазах — бездна.
Он сдёрнул кляп.
Мои губы онемели, челюсть болела. Я глотнула воздух и заговорила, захлёбываясь словами:
— Мы все его писали! Пожалуйста, прости, я умоляю, я не хотела, я просто стояла, я никогда не начинала, я просто…
Он дал мне пощёчину. Сильную. Голова мотнулась вбок, во рту лопнула губа.
— Не ври мне, — тихо сказал Майкл. — Я знаю, что ты делала. Ты не начинала. Ты была трусливой мышью, которая смотрела, как убивают моего брата. Твоё молчание — это то же самое, что удар ножом. Ты стояла рядом и кивала. Ты улыбалась, когда он плакал. Ты бросила его тюльпан в мусорку.
Я замерла. Откуда он знает про тюльпан?
— Арсений мне всё рассказывал. Каждый день. Каждую ночь, когда не мог спать, он звонил мне и плакал в трубку. И я слышал твоё имя. Вероника. «Вероника сегодня не смеялась, но она и не заступилась». «Вероника смотрела в сторону». «Вероника прошла мимо, когда меня били».
Я плакала. Крупными, гадкими слезами. Сопли текли по губам.
— Прости, прости, прости…
— Слишком поздно, — сказал он. — Ты умрёшь.
Я закричала. Долгим, низким, животным криком. Он подождал, пока я выдохнусь. Потом наклонился так близко, что я чувствовала запах крови на его дыхании.
— Или не умрёшь. У тебя есть выбор. Мучительная смерть прямо сейчас — я сделаю это так же долго, как с Катей. Или… ты отработаешь. Год. Ты будешь делать всё, что я скажу. Мыть полы. Стирать мои вещи. Смотреть, как я привожу следующих. А через год, если я не передумаю, может быть, я позволю тебе уйти.
Он сжал мой подбородок так, что хрустнули зубы.
— Но знай. Ты не была лидером. Ты была серой мышью, которая предала единственного человека, который к тебе хорошо относился. И это хуже, чем быть злодейкой. Ты — ничто. И если я оставлю тебя в живых — только потому, что ничто можно наполнить заново. Страхом. Болью. Мной.
Я смотрела в его глаза. В них не было жестокости. Там была только правда.
Я открыла рот, чтобы ответить.
Но не успела. Потому что в эту секунду я поняла: я никогда не выйду отсюда. И даже если выйду — Арсений не воскреснет. И тюльпан тот навсегда останется лежать в мусорном баке перед всей школой.
— Я выбираю… — прошептала я.
Он ждал.
Я закрыла глаза.
— Работать.
Майкл кивнул. Он отрезал стяжки одним движением ножа, поднял меня за шкирку, как котёнка, и поставил на пол. Мои ноги подкосились. Он придержал меня за плечо.
— Тогда пошли. Начинаем с уборки в той комнате.
И он толкнул меня вперёд — в коридор, где пахло кровью и где в конце тоннеля горел красный свет.