4 глава
Майкл
Вечер. Гостиная. За окном — луна, похожая на вырезанный ножом кусок ногтя. Я стою у окна, держу в руке бокал с виски. Корнелиус за моей спиной — бесшумный, как тень. Мы оба смотрим на западное крыло, туда, где в подвале сейчас сидит эта мышь.
— Интересно, сколько она протянет? — спрашиваю я, не оборачиваясь.
Корнелиус подходит ближе. В отсвете камина его лицо похоже на маску из воска.
— Две недели, — говорит он. — Может, три. У неё нет стержня.
Я усмехаюсь.
— А я ставлю на месяц. Она выглядит хрупкой, но в ней есть кое-что. Глупая, трусливая, но живучая. Как таракан.
— Тараканов давят быстро, — парирует Корнелиус.
Я поворачиваюсь к нему. Мы смотрим друг другу в глаза, и на секунду мне кажется, что он читает мои мысли. Но это невозможно. Мои мысли сейчас — это тёмная комната, веревка и лицо Арсения, когда я нашёл его.
— Ты знаешь, Корнелиус, — говорю я медленно, — я ведь не просто так выбрал её. Не только потому, что она выжила. А потому, что Арсений говорил о ней больше всех.
Старик молчит. Ждёт.
— Он звонил мне почти каждую ночь, — продолжаю я. — Плакал. Задыхался. И в каждом втором разговоре было её имя. Вероника. «Майкл, она сегодня посмотрела на меня. Но потом отвернулась». «Майкл, она могла бы заступиться, она стояла рядом». Он прощал ей всё. Понимаешь? Даже когда она вылила на него сок. Даже когда смотрела, как его топят в унитазе. Даже когда стояла и молчала, пока они заливали клеем его рюкзак с крысой. Он всё равно верил в неё.
Корнелиус качает головой. Жест — почти человеческий, но в нём нет жалости. Только понимание механики.
— Сентиментальность всегда убивает, — говорит он.
— Вот именно, — я делаю глоток. Виски обжигает горло. — Другие били его. Катя унижала. Паша ломал пальцы. Макс снимал всё на камеру. Но Вероника… она была хуже всех. Потому что он любил её. А она делала вид, что не замечает. Она смотрела в стену, когда он тонул. Она считала трещины на плитке, когда его голову засовывали в унитаз. Её молчание — это был самый долгий, самый изощрённый нож. И он убивал его каждый день.
Я ставлю бокал на подоконник. Подхожу к камину. Огонь пляшет, отбрасывает тени на стены.
— Она думает, что серая мышь. Что её вины нет, потому что она не начинала. Но именно такие, как она, — самые опасные. Трусы, которые стоят в стороне. Которые «не хотели, но так получилось». Которые потом приходят на похороны с самыми искренними глазами.
— И что ты с ней сделаешь? — спрашивает Корнелиус.
Я улыбаюсь. Неприятно, одними уголками губ.
— Всё, что не сделал с остальными. Я их убил быстро. Почти быстро. Для них. Для неё я придумал кое-что другое. Она будет умирать каждый день. По чуть-чуть. Я буду давать ей надежду — маленькую, как спичку в темноте. А потом задувать её. И так каждый день, пока она не перестанет быть человеком.
— А потом? — голос Корнелиуса звучит как скрип половиц.
— А потом она умрёт. Но не раньше, чем сама попросит об этом.
Мы молчим. В гостиной тихо — только трещит камин да где-то вдалеке ухает сова. Корнелиус берёт со стола бутылку и разливает остатки виски по двум бокалам.
— Ставка, значит, месяц? — спрашивает он, протягивая мне бокал.
— Месяц, — я принимаю бокал. — Но я выиграю. Она слабее, чем кажется.
— Посмотрим, — Корнелиус поднимает бокал. Стекло звенит. — За её смерть.
— За смерть, — повторяю я. — И за Арсения.
Мы пьём. Виски горький, как полынь. Я смотрю в окно — там, внизу, под землёй, сидит она. Вероника. Моя маленькая серая мышь. Она даже не догадывается, что её ждёт. Она думает, что я просто злой. Мстительный брат. Она не понимает главного.
Я не мщу. Я исцеляю мир от таких, как она.
Я выхожу из гостиной. Коридор тянется бесконечно, стены горят красным в свете ночников. Я иду к лестнице, которая ведёт вниз. Не потому, что хочу её увидеть. А потому, что хочу услышать.
Чем ближе я подхожу к подвалу, тем отчётливее становится звук. Сначала — шорох. Потом — всхлипы. А потом — крик.
Она кричит. Громко, надрывно, как зверёк, попавший в капкан. В этом крике нет ничего человеческого. Только животный ужас. Пауки. Я знаю, что там, в темноте, нет никаких пауков. Корнелиус солгал. Но она не знает. Она слышит шорохи, которые мы устраиваем с помощью ниток и вентиляции, и её мозг дорисовывает остальное.
Я останавливаюсь у двери. Прикладываю ладонь к холодному дереву. Крик стихает, переходит в хрип, потом снова набирает силу.
Улыбаюсь.
Поворачиваюсь и иду наверх — в свою спальню. Крики остаются позади, но я слышу их ещё долго. Даже когда закрываю дверь. Даже когда забираюсь под одеяло. Они звучат у меня в голове, как колыбельная.
Я засыпаю с улыбкой.
***
Утром я наблюдаю за ней с балкона второго этажа.
Корнелиус вывел её из тёмной комнаты. Она выглядит хуже, чем вчера. Под глазами — чёрные круги, губы потрескались, волосы спутаны. Она трясётся — мелко, постоянно, как осиновый лист. Платье горничной сбилось, бант съехал набок. Она не смотрит по сторонам. Она смотрит в пол.
— На работу, — говорит Корнелиус, и она послушно идёт за ним.
Я иду следом. На расстоянии. Она меня не видит.
Она моет полы в восточной галерее. Я стою в тени колонны и смотрю. Она ползает на коленях, трёт тряпкой каждую плитку, но я вижу, что руки у неё дрожат. Вчерашняя порка даёт о себе знать — каждое движение даётся ей с трудом. Она морщится, когда наклоняется. Она трогает себя за ягодицы, когда думает, что никто не видит.
Корнелиус делает пометки. Ошибка. Ошибка. Ошибка.
Она плачет. Тихо, без звука. Слёзы текут по щекам, падают на мрамор. Она вытирает их вместе с пылью.
Я чувствую удовлетворение. Но не полное. Пока — не полное.
После обеда я ухожу в кабинет. Закрываю дверь. Сажусь в кресло, закидываю ноги на стол. Передо мной — чистый лист бумаги. Я беру ручку и начинаю писать.
План.
Первый этап — слом воли. Это уже идёт. Пауки, порка, бесконечная работа. Она перестанет спать через несколько дней. Начнутся галлюцинации.
Второй этап — слом тела. Я ещё не решил, с чего начать. Ногти? Пальцы? Зубы? Нет. Сначала волосы. Волосы — это женская гордость. Я сбрею их. Заставлю её смотреть в зеркало.
Третий этап — слом памяти. Я буду заставлять её пересказывать каждый эпизод с Арсением. Снова и снова. Пока она не начнёт путаться в деталях. А потом я скажу ей, что она всё выдумала. Что ничего не было. И она сойдёт с ума от этого.
Четвёртый этап — надежда. Я дам ей шанс. Один. Скажу, что если она сделает что-то — выпьет стакан своей мочи, съест сырое мясо, поломает себе палец — я её отпущу. Она сделает. А я засмеюсь.
Пятый этап — смерть. Я ещё не придумал, какую. Должна быть особенной. Может быть, я повторю то, что делали с Арсением. Головой в унитаз. Крыса в рюкзаке. Сок, вылитый на лицо. Но в конце — не унижение. В конце — верёвка. Такая же, как у моего брата.
Я откладываю ручку. Смотрю в потолок.
— Это для тебя, Арсений, — говорю я вслух. — Ты простишь меня за то, что я не спас тебя тогда. Но ты не простишь её. Никогда.
Внизу, в гостиной, бьётся посуда. Я слышу её голос — Вероника что-то уронила. Корнелиус считает ошибку. Я знаю, что сегодня вечером она снова будет лежать на козлах.
Я встаю, подхожу к окну. Солнце садится. День прошёл. Осталось двадцать девять.
Ставка — месяц. Но я выиграю. Я всегда выигрываю.
Я поднимаю невидимый бокал и шепчу в темноту:
— За тебя, брат. И за неё — ту, что убьёт себя сама, прежде чем я закончу.
Улыбаюсь. Иду ужинать.