49.
Pov Rindou.
Прошло две недели с её пропажи. Я уже переставал понимать, чего мы вообще ждём. Кого ждём. Какого чёрта я сижу в этом офисе, когда её, возможно, пытают. Когда она плачет по ночам в подушку, а я не могу вытереть её слёзы.
Я хотел отправить своих людей прорыть все штаты, перевернуть каждый город, каждый дом, каждый подвал. Но понимал — это будет бессмысленно. Америка огромна. А Бонтен — всего лишь японский клан. Даже с нашими связями, даже с деньгами, мы не могли прочесать чужую территорию вслепую.
Мы продолжали работать. Люди летали в Штаты на переговоры с разными кланами — итальянцами, ирландцами, русскими. Искали выходы на чикагскую мафию. Но возвращались ни с чем. Либо те, с кем мы говорили, ничего не знали, либо боялись говорить. Чикагские кланы держались замкнуто, чужаков не пускали, информацию не продавали.
Мне было очень тяжело. Спал мало — по три-четыре часа в сутки, не больше. И в каждом сне была она. Моя маленькая девочка, беззащитная и испуганная. Стояла в тёмной комнате, тянула ко мне руки, но я не мог дотянуться. Или она сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела пустыми глазами.
Я просыпался в холодном поту, сжимая край простыни, и долго лежал, глядя в потолок. Рядом — пусто. Только её запах на подушке, который выветривался с каждым днём.
— Нана, — шептал я в темноту. — Я найду тебя. Клянусь.
Но я понимал, что это сон. Моя настоящая Нана — не беззащитная. Не испуганная. Она встречает трудности с высоко поднятой головой. Она не плачет — она борется. Она не ждёт спасения — она спасает себя сама. А если не может — она держится. Держится ради меня. Ради нас.
Я сел на кровати, запустил пальцы в волосы. Голова болела, в висках стучало. Я встал, пошёл на кухню, налил воды. Руки дрожали. Я сжал стакан так, что побелели костяшки.
За окном светало. Новый день. Новый бесполезный день.
Телефон на столе завибрировал. Я подошёл, взял.
Телефон завибрировал. Неизвестный номер — международный, с кодом США. Я смотрел на экран, разрываясь между безумной надеждой и привычным уже разочарованием последних недель. За это время мне звонили десятки раз — журналисты, мошенники, просто сумасшедшие, желавшие получить награду. Я думал: брать или не брать. Пальцы сами нажали на зелёную кнопку.
— Слушаю, — голос сел, я прокашлялся.
Тишина. Потом всхлип. А потом я услышал её.
— Рин... — голос дрожал, срывался, будто она боялась, что я повешу трубку. — У меня мало времени. Поэтому постарайся не перебивать. Меня похитили мои родители. Я — наследница мафии Чикаго, и через неделю меня выдают замуж за наследника мафии Нью-Йорка.
Я замер. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что, казалось, выпрыгнет из груди. По телу разлилось тепло — то самое, которое я чувствовал только рядом с ней. Я не верил. Но голос звучал так реально, так близко.
Я запоминал каждое слово, повторял про себя, чтобы не забыть. Она плакала — тихо, сдержанно, как умела только она. Моя хорошая. Моя сильная девочка.
Я посидел ещё минуту, глядя на потухший экран. Потом вскочил, схватил ключи, куртку. В голове пульсировали цифры — адрес, город, штат. Осталась финишная прямая.
Все были правы, когда говорили, что моя жена сильная. Не то, чтобы я в этом сомневался — я знал это с первого дня, как увидел её, маленькую, дрожащую, но с огнём в глазах. Она не просила пощады, не умоляла, не ломалась под давлением. Смотрела прямо, отвечала резко, держала спину ровно, даже когда мир рушился вокруг. И сейчас, вдали от дома, в окружении врагов, она не сломалась. Она смогла дать нам нужную информацию. И теперь её спасение — вопрос времени.
Я впервые за всё это время был в приподнятом настроении, когда ехал в офис. Обычно дорога от дома до Бонтена была серой, пустой, бессмысленной — как и вся моя жизнь без неё. Но сегодня всё иначе. Сегодня я знал, где она. Сегодня у меня был план. Сегодня я был ближе к ней, чем когда-либо за эти две проклятые недели.
Я ждал нашей встречи. С нетерпением, с дрожью в руках, с замиранием сердца. Как мальчишка перед первым свиданием. Как жених перед алтарём. Как солдат, возвращающийся с войны. Как только увижу её — обниму. Крепко, до хруста в рёбрах, до боли в мышцах. Вдавлю её лицо в свою грудь, вдохну её запах, который почти забыл за эти дни. И больше не отпущу ни за что. Ни за что не оставлю её одну.
Я свернул на парковку, заглушил двигатель. Посмотрел на свои руки — они дрожали. Я сжал кулаки, разжал, сжал снова.
Я вышел из машины и вошёл в здание, сразу же направляясь к лифту. Охрана на входе кивнула, но я даже не взглянул на них. Сердце колотилось в такт шагам, дыхание участилось, пальцы сжимались и разжимались. Он ехал слишком медленно, заставляя меня всё больше и больше нервничать. Я нажимал на кнопку закрытия дверей, будто это могло ускорить подъём, но лифт, как назло, останавливался на каждом этаже.
Когда наконец-то оказался на последнем этаже, я вылетел в коридор, чуть не сбив с ног какого-то сотрудника. Он что-то крикнул вслед, но я не обернулся. Сразу же направился в кабинет Майки. Дверь была закрыта. Я не стал стучать — толкнул и вошёл.
Сегодня приехали люди Какучо, Санзу и Рана, которые ездили на переговоры с кланами Штатов. Все они сидели в кабинете, обменивались бессмысленной информацией, которая вела в никуда. Я слушал, сжимая подлокотники кресла, чувствуя, как внутри закипает злость. Её нет уже две недели, а они тут обсуждают какие-то цифры, контракты, проценты.
— Нана в Чикаго, — я перебил человека, который давал очередной бесполезный отчёт Майки. Голос мой прозвучал жестко, как выстрел. Все перевели взгляд на меня, и в кабинете повисло молчание.
Майки поднял бровь. Ран замер с папкой в руках. Санзу отложил телефон. Какучо побледнел.
— Откуда информация? — спросил Майки. Голос его был спокоен, но в глазах застыла сталь. Он не любил сюрпризов. Особенно таких.
— Нана звонила, — ответил я, сжимая край стола, чтобы не сорваться. — Час назад. Она — наследница мафии Чикаго, и через неделю её выдают замуж за наследника мафии Нью-Йорка.
Тишина в кабинете стала тяжёлой, почти осязаемой. Все переглянулись. Майки медленно перевёл взгляд на подчинённых Рана — тех, кто только что вернулся из Штатов и отчитывался о переговорах.
— Глава нью-йоркского клана нам ничего не рассказал про это, — произнёс он, и в его голосе зазвучали ледяные нотки. — Интересно. Глава чикагской мафии — отец Нанами. Наследник нью-йоркской — жених. А нам. ничего. не. сказали.
Майки выделил каждое слово, будто вбивал гвозди.
— Возможно, они не хотели, чтобы мы узнали, — подал голос Коконой.
— Возможно, они готовят нам ловушку, — добавил Санзу. Его голос звучал ровно, без паники, но я видел, как он сжал кулаки. Даже он, невозмутимый Санзу, был на пределе.
— Не думаю, что они доверили бы Нанами телефон, — спокойно рассуждал Ран. Он стоял у карты, скрестив руки на груди, и смотрел на отмеченный красным кругом Чикаго. — Она далеко не глупая. Даже в телефонном звонке смогла бы сказать, что это западня.
В кабинете повисло молчание. Я смотрел на них, на карту, на свои руки, которые всё ещё дрожали. В голове пульсировала одна мысль: «Она там. Одна. Среди врагов». Майки думал. Я видел, как его глаза бегали по карте, как он просчитывал варианты, взвешивал риски. Он всегда был стратегом. Даже когда речь шла о жизни его людей.
— Мы отправим сегодня людей в Чикаго и Нью-Йорк, — наконец произнёс он. — Чтобы отследить и узнать точное местонахождение Нанами и нью-йоркского клана. Когда узнаем — вылетают уже все остальные.
Я кивнул. Это был единственный разумный план. Без точных координат мы рисковали провалиться, попасть в засаду, потерять людей. А без людей я не смогу её спасти.
***
Три дня потребовалось нашим людям, чтобы отследить дом Белл. Особняк стоял на окраине Чикаго, окружённый лесом и высоким забором с колючей проволокой. Камеры по периметру, датчики движения, вооружённая охрана — они подготовились серьёзно. Но мы подготовились лучше.
Мы составили план действий и приняли решение атаковать на свадьбе. Самое уязвимое время — когда все гости соберутся, когда охрана будет отвлекаться на церемонию. Мы войдём под видом прислуги, а когда начнётся стрельба — перекроем все выходы и заберём её.
За два дня до их свадьбы мы вылетели в Чикаго. Самолёт Бонтена — частный, чартерный, без опознавательных знаков. Я сидел у иллюминатора, сжимал в руке её кольцо, которое снял с тумбочки перед вылетом. Оно было моим талисманом.
От Бонтена вылетело больше ста человек. Лучшие бойцы, снайперы, разведчики. Вооружение — самое современное. Автоматы, гранатомёты, бронежилеты. Мы готовились к войне.
Когда мы прилетели в Чикаго, то сразу же приступили к высадке. Самолёт замер у частного ангара, двигатели заглохли, и в наступившей тишине я услышал, как за океаном бьётся моё сердце. Мы дожидались остальных — ведь на одном бы мы не улетели. Сто с лишним человек, оружие, амуниция — это не перевезёшь одним бортом. Я стоял у трапа, смотрел на серое чужое небо и считал минуты до того момента, когда увижу её.
Один за другим подлетали самолёты, гружёные бойцами и техникой. Люди выгружались, строились, получали приказы. Я кивал, отвечал на вопросы, но мысли были далеко — там, в особняке на окраине города, где моя жена ждала спасения.
После мы поехали на базу, которую обустроили местные люди из Бонтена. Склад в промышленной зоне, переоборудованный под штаб. Карты на столах, оружие в ящиках, спальные мешки в углах. Пахло порохом, бетоном и потом. Я прошёл внутрь, кивнул разведчикам, которые уже работали.
Время уже было позднее — за окнами склада сгустилась непроглядная темень, лишь редкие фонари разгоняли мрак. Полёт забрал все силы — люди спали прямо за столами, кто-то приткнулся в углу на спальном мешке, кто-то просто склонился головой на сложенные руки. Я слышал ровное дыхание Рана, тихие шаги охранников в коридоре, вдалеке — гул чужого города.
Все разошлись по своим комнатам, но сон не шёл. Я лежал на жёсткой койке, смотрел в потолок, слушал, как бьётся моё сердце. Я боялся — не за себя, за неё. Боялся, что завтра что-то может пойти не так, что моя девочка погибнет. Что я опоздаю на секунду, минуту, час. Что пуля, предназначенная одному из охранников, попадёт в неё.
Я сел, запустил пальцы в волосы. Встал, подошёл к окну. За стеклом — чужой город, чужие огни, чужая жизнь. А там, где-то среди этих огней, она — моя жена, моя жизнь, моё всё.
У нас нет права на ошибку. Никакого. Один промах — и мы потеряем её навсегда.
— Не спишь? — голос Рана.
Я обернулся. Он стоял в дверях, в спортивных штанах, с кружкой кофе в руках.
— Не могу, — ответил я.
— Я тоже, — он подошёл, протянул кружку. — Держи.
Я взял, отпил. Горько. Как и все эти две недели без неё.
— Рин, — сказал Ран. — Мы справимся. План хороший. Люди — лучшие. Она — сильная.
Я кивнул. Всё же он был прав. Мы работаем без ошибок — всегда, во всём, с первого дня существования Бонтена. И завтра не станет исключением. Мы тренировались, планировали, готовились. Каждый боец знал свою задачу, каждый шаг был отработан до автоматизма, каждый вариант развития событий просчитан. А значит, и завтра всё пройдёт гладко. Я смогу войти в этот чёртов особняк, пройти сквозь охрану, вытащить её. И наконец обнять и поцеловать свою жену.
Я представил этот момент. Как она бросится мне на шею, как я подхвачу её на руки, прижму к груди, вдохну её запах — тот самый, от которого у меня всегда кружилась голова. Как я скажу: «Я здесь, кошечка. Я забрал тебя. Всё кончено». И она заплачет — от облегчения, от счастья, от того, что этот кошмар закончился. А я вытру её слёзы, поцелую в лоб и уведу домой. Навсегда.
— Иди спать, — повторил Ран, уже из коридора. — Завтра будет долгий день.
— Спокойной ночи, — ответил я.
— Спокойной ночи, брат.
Я лёг, закрыл глаза, положил руку на пистолет, лежавший рядом. Не расставался с ним в последние дни. Пальцы сжимали холодный металл, напоминая, что я не безоружен. Что я — Хайтани, убийца. Что завтра я пойду в бой.
И всё же сон настиг меня. Очередной кошмар — вязкий, липкий, как та чёрная жижа, которая засасывала меня последние две недели. Я стоял посреди сада — того самого, где завтра должна была состояться её свадьба. Белые розы, белые ленты, белые скатерти. Всё белое — как саван. Как смерть.
Нана стояла перед алтарём в белом платье — пышном, красивом, таком чужом. Не её стиль. Не её жизнь. Она обернулась, и я увидел её глаза — полные слёз, полные страха. Она протянула ко мне руку, но я не мог двинуться. Ноги приросли к земле.
— Рин, — позвала она.
Я рванулся, но кто-то схватил меня за плечи. Охрана? Нет. Мои же люди. Ран, Санзу, Такеоми. Они держали меня, не давали подойти.
— Пустите! — заорал я.
— Нельзя, — сказал Ран. — Она уже не наша.
— Она всегда была моей!
Я вырвался, побежал. Но расстояние не сокращалось. Чем быстрее я бежал, тем дальше становилась она. А потом — выстрел. Один. Громкий. Кровь на белом платье. Нана упала, и я успел подхватить её, упал на колени, прижал к груди.
— Нана! — кричал я. — Нет! Не уходи!
Она смотрела на меня, улыбалась сквозь слёзы.
— Ты пришёл, — прошептала. — Я знала, что придёшь.
— Я здесь, — я прижимал её к себе, чувствовал, как кровь пропитывает мою одежду. — Я вытащу тебя. Ты будешь жить.
— Не надо, — она коснулась моей щеки. — Я счастлива, что увидела тебя в последний раз.
— Не говори так! — закричал я. — Мы ещё будем жить, радоваться, растить детей!
Она закрыла глаза. Рука упала.
— Нана! — я тряс её, целовал, звал. Но она не отвечала.