50.
Pov Nanami.
Настал тот день, которого я ждала меньше всего. День свадьбы. Родители сняли огромный дом около озера — старинную виллу с колоннами, фонтанами и подстриженными газонами. Всё было украшено — белые розы, белые ленты, белые скатерти. Красиво. Но это всё показуха. Отец хотел доказать, что у него есть деньги. Что он — влиятельный человек, который может позволить себе такое торжество. Мерзость.
Я стояла перед зеркалом в своей комнате, в белом платье, которое выбрала мать — пышное, с корсетом, усыпанное стразами. Такое, о котором мечтают маленькие девочки. Такое, которое я ненавидела. Служанки колдовали над моими волосами, наносили макияж, поправляли фату. Я смотрела на своё отражение и не узнавала себя.
Я была бы рада такой свадьбе только если бы эта свадьба была с Риндо. Если бы он стоял у алтаря и смотрел на меня своими аметистовыми глазами. Если бы я шла к нему под тихую музыку, чувствуя, как дрожат колени. Если бы он надел мне кольцо на палец и сказал: «Ты — моя навсегда».
Прошла неделя с моего звонка. Я ждала. Понимала, что это дело не самое быстрое — сначала нужно было найти моё местонахождение, потом составить план, потом прилететь в Чикаго. Это не кино, где герой врывается через пять минут после звонка. Нужно время. Нужны люди. Нужна подготовка.
Но моё сердце чувствовало. Меня ищут, и Бонтен ближе, чем думает кто-либо. Я верила в Риндо. В его любовь. В его одержимость. Он не бросит. Он придёт. Даже если для этого ему придётся перестрелять всю чикагскую мафию.
— Нанами, ты готова? — мать заглянула в комнату. Её глаза были красными — плакала.
— Готова, — ответила я, не поворачиваясь.
— Ты так красива, доченька.
— Не называйте меня так.
Она вздохнула, подошла, поправила фату.
— Я знаю, ты ненавидишь нас. Но поверь, мы желаем тебе только добра.
— Ваше «добро» — это продажа меня чужому человеку?
— Джузеппе — хороший мужчина. Он будет заботиться о тебе.
— У меня уже есть муж, который заботится, — я посмотрела на неё в зеркало. — И он скоро придёт.
Мать побледнела.
— Неужели ты всё ещё надеешься?
— Я не надеюсь, — я улыбнулась. — Я знаю.
Она вышла. Я осталась одна.
Совсем скоро должен прийти мой отец и отвести меня под алтарь. Я чувствовала, как напряжение окутывает моё тело — не злость, не страх, а именно напряжение. Как струна, натянутая до предела. Как проволока перед тем, как лопнуть. Я стояла у двери, сжимая букет белых роз, и смотрела на длинный коридор, ведущий к выходу в сад. Там, за поворотом, ждали гости. Там, за живой изгородью, был алтарь. Там, в первом ряду, сидел Джузеппе в своём безупречном смокинге, с пустыми глазами и дежурной улыбкой.
Я хотела поскорее пережить этот день и дождаться Риндо. Чтобы этот кошмар закончился. Чтобы я снова оказалась в его объятиях, в безопасности, в своём доме. Чтобы больше никогда не видела ни этого сада, ни этих людей, ни этого платья, которое было прекрасным — и чужим.
— Нанами, — голос отца за спиной.
Я обернулась. Он стоял в смокинге, с бабочкой. Красивый. Чужой. Я смотрела на него и не узнавала. Когда-то, в детстве, я любила этого человека — сильного, заботливого, который качал меня на руках, читал сказки на ночь, водил в парк. А потом он ушёл. Исчез. Оставил меня с мамой, которая вскоре бросила меня на произвол судьбы. А теперь вернулся — и хотел, чтобы я стала его марионеткой.
— Готова? — спросил он, протягивая руку.
— Нет, — ответила я, не взяв её.
— Но ты должна.
— Я ничего не должна.
Он вздохнул, подошёл ближе, взял меня за локоть.
— Идём. Гости ждут.
— Пусть подождут.
— Нанами...
— Идём, — я выдохнула.
Мы пошли по коридору. Мои каблуки цокали по мраморному полу, его — глухо ступали рядом. Я смотрела прямо перед собой, не поворачивая головы. В конце коридора горел свет — яркий, ослепительный, как вход в другой мир. Мир, в который я не хотела попадать.
И вот, мы вышли на каменную плитку, по которой вёл меня отец под руку. Камни были нагреты солнцем, тёплыми, почти горячими — как моё дыхание, как моё сердце, которое колотилось где-то в горле. Гости сидели по бокам от алтаря, смотрели на меня. Я чувствовала их взгляды — оценивающие, любопытные, осуждающие. Шёпот, шелест, шорох. Букет белых роз дрожал в моих руках.
— Улыбнись, — прошипел отец, наклоняясь ко мне. Вероятно, я смотрела на всех с презрением, и, кроме него, на моём лице не было ничего. — Не позорь меня.
— Обязательно, — ответила я, растянув губы в хищной улыбке. Показала зубы — как зверь перед прыжком. Отец напрягся, но промолчал.
Мы шли медленно — слишком медленно для меня. Каждый шаг отдавался в висках. Я смотрела прямо перед собой, на Джузеппе, который стоял под аркой, увитой белыми розами. Красивый, наверное. Но я не видела его. Перед глазами был другой мужчина — с тёмными волосами, с аметистовыми глазами, с кривой усмешкой. Мужчина, который ждал меня. Который, я знала, уже близко.
— Ты дрожишь, — заметил отец.
— От нетерпения, — ответила я. — Нетерпения всё это закончить.
— Нанами, прошу тебя...
— Просите дальше.
Мы подошли к алтарю. Джузеппе шагнул навстречу, взял меня за руку. Отец отошёл в сторону, сел в первый ряд, рядом с матерью. Она плакала — вытирала слёзы кружевным платком.
— Ты прекрасна, — сказал Джузеппе.
— А ты предсказуем, — ответила я.
Он усмехнулся — грустно, понимающе.
— Прости, — сказал он, наклоняясь к уху. — Что так вышло.
— Не извиняйтесь. Вы не виноваты, что ваш отец и мой — идиоты.
Он кивнул, выпрямился.
Священник начал читать проповедь. Я не слушала. Смотрела в небо, на облака, на пролетающих птиц.
— Я спрашиваю вас, Нанами, — голос священника вырвал меня из мыслей. — Согласны ли вы взять в мужья Джузеппе...
— Нет, — сказала я.
Гости ахнули. Джузеппе побледнел. Отец вскочил.
— Нет, — повторила я громче. — Я не согласна.
— Нана, ложись! — услышала я мужской голос и наконец-то не английскую речь, а японскую. Родную. Такую долгожданную. Пока все оборачивались, пытаясь понять, откуда крик, я выполнила приказ — даже не задумываясь. Потому что знала, чей он. Моего мужа. Риндо Хайтани.
Я упала на землю, прижимаясь к горячим камням, закрывая голову руками. Платье распушилось вокруг меня белым облаком — смешным, неуместным, как сама эта свадьба. Как только я коснулась земли, начали раздаваться выстрелы. Гул вертолётов стал громче, ближе. Крики, визг, звон разбивающегося стекла. Гости бросились врассыпную — кто-то бежал к дому, кто-то падал, кто-то кричал на английском, итальянском, японском. Мешанина языков, паника, страх.
— Бонтен! — заорал кто-то, и я выдохнула.
Свои. Они пришли. Не сон, не иллюзия. Риндо сдержал слово.
Я подняла голову, огляделась. Вертолёты зависли над озером, из них спускались бойцы на тросах — чёрные фигуры, с автоматами, в бронежилетах. Со стороны леса бежали люди — наши, бонтеновцы. Я узнавала их по форме, по оружию, по тому, как они двигались.
— Кошечка! — я знала, что это обращение предназначено мне. Голос был хриплым, сорванным, но таким родным, что у меня перехватило дыхание. Он звучал поверх выстрелов, взрывов и криков — как маяк, как якорь, как спасательный круг. — Давай сюда, котёнок!
— Рин! — я улыбнулась как идиотка, счастливая, безумная, свободная. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их — бежала, спотыкаясь, разрывая подол белого платья, которое стало символом моего плена. Босиком по холодной земле, по острым камням, по мокрой траве. Мне было всё равно. Я бежала к своему мужу. Любимому и единственному.
Мне не хватило каких-то жалких шагов, чтобы оказаться в объятиях мужа. Каких-то трёх метров. Каких-то секунд. Я уже видела его лицо — обветренное, злое, родное. Я уже чувствовала его запах — порох, пот, жизнь. Я уже протягивала к нему руки, раскрытые, как крылья, — и вдруг...
Бок пронзила ужасная боль. Острая, как удар ножа, горячая, как расплавленный свинец. А к горлу хлынула кровь — солёная, густая, сворачивающаяся на языке. Я захрипела, попыталась сделать вдох, но лёгкие не слушались. Ноги подкосились, я упала бы, если бы не Риндо, который успел поймать меня.
— Нана! — закричал он, опускаясь на колени вместе со мной.
Я смотрела в его глаза — испуганные, бешеные, любящие — и пыталась улыбнуться. Хотела сказать: «Я в порядке», «Это просто царапина», «Не бойся». Но вместо этого кашлянула кровью, и красные брызги оросили его лицо.
— Ты не достанешься никому, доченька! — сквозь пелену я услышала голос отца. Злой, истеричный, безумный. Лучше бы он молчал.
— Твою мать, — прошипел Риндо.
Он прижал меня к себе одной рукой, второй — выхватил пистолет, выстрелил в сторону голоса. Я не видела, попал или нет. Слышала только сухой щелчок выстрела, потом — ещё один.
Я чувствовала, как тело немеет — сначала пальцы рук, потом ноги, потом всё остальное. Будто кто-то медленно выключал свет, один тумблер за другим. Жизнь покидала меня, как песок сквозь пальцы. Тёплая, липкая, солёная. А глаза закрывались — тяжёлые веки, которые я уже не могла поднять. Темнота наступала, мягкая, убаюкивающая, почти ласковая.
— Котёнок, держись, прошу, — прошептал он, глядя на меня сверху вниз. Его лицо было мокрым — от слёз, от крови, от пота. Риндо Хайтани плакал. Я видела это даже сквозь пелену. Он никогда не плакал. Никогда. А сейчас — стоял на коленях в грязи, прижимал меня к груди и смотрел такими отчаянными глазами, что у меня разрывалось сердце.
Слёзы сильнее прежнего покатились по моим щекам — горячие, солёные, бессильные. Я понимала. Я — мертвец. Вопрос времени — сколько мне осталось. Минута? Две? Десять? Я чувствовала, как внутри меня что-то обрывается, как пульс становится слабее, как дыхание — тише.
— Рин... — прошептала я. На большее сил не было. Голос почти не слушался — хриплый, чужой, далёкий. — Я тебя люблю. Это лучший конец из возможных.
Я постаралась выдавить улыбку, но у меня не получалось. Губы дрожали, слёзы текли, горло сжималось. Я надеялась, что он поймёт. Что увидит в моих глазах — благодарность, спокойствие, принятие. Что не будет ненавидеть себя за то, что не успел. Что не станет винить.
— Моя девочка, нет... — хрипло простонал он. Голос его сорвался, превратился в какой-то звериный, надломленный вой. Я слышала его сквозь пелену, сквозь пульсирующую боль, сквозь темноту, которая наступала на меня со всех сторон. — Нет!
А потом моё тело обмякло. Я почувствовала, как расслабились мышцы, как руки мои упали плетьми, как голова откинулась назад. И глаза закрылись. Тяжёлые веки слиплись, и я перестала видеть его лицо — последнее, что я хотела запомнить в этой жизни. Его заплаканные глаза, его сжатые губы, его дрожащие руки, которые держали меня так крепко, будто он мог удержать меня здесь, на земле, силой своей любви.
Пустота. Сначала — пустота. Ни страха, ни боли. Уже ничего. Я словно падала в мягкую, тёплую бездну, которая обнимала меня, убаюкивала, шептала: «Отдохни, ты заслужила». Я пыталась бороться, цеплялась за его имя, за его голос, за его любовь. Но силы покинули меня. Я падала, падала, падала.
***
Pov Rindou.
— Моя девочка, нет... — хрипло простонал я, чувствуя, как её тело обмякает в моих руках, как голова запрокидывается назад, как ресницы — эти длинные, красивые ресницы — опускаются на бледные щёки. — Нет, нет, нет, нет!
Я тряс её, прижимал к груди, гладил по лицу, целовал холодные губы. Но она не откликалась. Её глаза закрылись, и я провалился в бездну. В пустоту. В крик, который не мог вырваться наружу, потому что горло сдавило, лёгкие отказали, сердце остановилось, но продолжало биться — где-то там, в груди, разрываясь на куски.
Я поднял голову, огляделся. Рядом стояли Ран, Санзу, Какучо — бледные, замершие. Они смотрели на меня, на неё, на её белое платье, которое стало красным. Смотрели и молчали.
Когда последний вздох вырвался из груди — вместе с ней умер и я. Не физически — сердце продолжало биться, лёгкие — дышать, руки — сжимать её. Но внутри, где-то глубоко, где жила надежда, где теплилась любовь, где был свет — там всё погасло.
Я лишился той, кто дарила мне любовь изо дня в день. Не требуя ничего взамен. Не упрекая. Не жалея. Просто — любила. Просто — была рядом. Просто — смотрела на меня по-особому. Тем взглядом, от которого таяли снега, расступались моря, и мир становился цветным. Только для меня. Только ради меня.
Я лишился своей Наны. Своей девочки. Своей жены. Той, кто звала меня «Рин» даже когда злилась. Той, кто смеялся над моими шутками, даже когда они были плоскими. Той, кто свернувшись клубочком у меня на груди, шептал: «Я люблю тебя» — и я чувствовал, что это правда.
Я сидел на коленях, прижимая её к себе, и не мог отпустить. Не мог поверить. Не мог принять. Кровь на моих руках — её кровь — была ещё тёплой. Платье — белым с красным. Глаза — закрытыми. Навсегда.
— Риндо... — прошептал брат, и в его голосе я услышал то, что добило меня окончательно — жалость. Ран никогда не жалел меня. Никогда. Мы прошли через ад, через кровь, через потери. Он всегда был рядом — молчаливый, надёжный, сильный. И никогда не смотрел на меня так. Как на сломленного. Как на пустое место. Как на человека, у которого отняли всё.
— Нет! — закричал я, прижимая её к груди, чувствуя, как её тело становится холоднее. — Она не могла оставить меня! Не могла, слышишь?! Не могла!
Кричал. Как умалишённый. Как зверь, у которого отнимают детёныша. Как человек, чей мир рухнул в одно мгновение. Я кричал, срывая голос, захлёбываясь слезами, задыхаясь от боли. Я кричал, бил кулаками в землю, целовал её в лицо, в губы, в закрытые глаза. Пытался вдохнуть в неё жизнь — своим дыханием, своей любовью, своей кровью. Но она не дышала.
— Она сильная! — я повернулся к Рану. — Ты сам говорил! Она не могла умереть от одной пули! Она выжила бы!
— Брат, — Ран опустился на колени рядом, положил руку мне на плечо.
— Замолчи! — заорал я, отталкивая его. — Не смей! Она не умерла! Я не позволю!
Я смотрел на неё — на её бледное лицо, на её рассыпавшиеся волосы, на её руки, которые ещё час назад обнимали меня. И не верил. Не мог поверить.
***
Когда медики спустились с вертолётов, я отказывался отпускать её. Сжимал её руку, стоял у носилок, не давая забрать Нану. Кто-то отдирал мои пальцы — я не помню кто, Ран или Санзу. Кто-то говорил, что ей нужна срочная операция, что каждая минута на счету, что если я не отпущу — она умрёт. Я отпустил. Потому что не мог допустить, чтобы она умерла.
Мне вкололи сильное успокоительное — я даже не заметил, когда. Просто вдруг мир поплыл, ноги ослабли, и Ран подхватил меня, не давая упасть.
— Спи, брат, — сказал он. — Когда проснёшься, она будет здесь.
Я провалился в крепкий сон — тяжёлый, липкий, без сновидений. Но в нём была она. Я видел её — живую, счастливую, с розовыми губами. Не бледно-синими, как когда я держал её на руках. Не мёртвыми. Живыми. Она шла по парку, в летнем платье, улыбалась, махала мне рукой. Я бежал к ней, но не мог догнать — расстояние не сокращалось. А она всё улыбалась и улыбалась.
— Нана! — кричал я. — Подожди!
— Я здесь, — отвечала она. — Всегда здесь.
А потом я проснулся. Открыл глаза — потолок был белым, незнакомым. Я лежал на диване, укрытый пледом. За окном — ночь. В комнате — тихо.
Я сел, огляделся. Вещи Рана. Фотографии на полках, его куртка на стуле, запах его сигарет. Я понял, что нахожусь в квартире брата.
— Рин, — голос Рана. Он сидел в кресле напротив, смотрел на меня.
— Она жива? — спросил я, глядя на Рана. Внутри всё замерло — сердце, дыхание, время. Я ждал ответа, как приговора. Как помилования. Как выстрела.
Он замолчал. Этот молчание длилось вечность. Я видел, как дёрнулся его кадык, как он сжал кулаки, как опустил глаза. И понял всё. Без слов. Без объяснений. Без надежды.
— Это всё сон, да? — спросил я, и голос мой прозвучал чужим, далёким, как будто говорил не я, а кто-то другой. — Она жива? Скажи, что она жива.
Ран поднял голову, и я увидел его глаза — красные, уставшие, полные боли.
— Завтра похороны, — сказал он.
Внутри опять всё затрещало. Как лёд весной. Как стекло под ногами. Как моё сердце, которое я считал железным, рассыпалось на куски.
Я закрыл лицо руками, чувствуя, как в горле образовался ком — твёрдый, колючий, невыносимый. Он не давал дышать, не давал говорить, не давал даже плакать. Я пытался сделать вдох, но воздух не шёл — будто кто-то выкачал его из лёгких. Грудь разрывало. Ребра трещали. Сердце кровоточило. Я не спас её. Не сумел.
Я — Риндо Хайтани. Мужчина, который держал в страхе Японию. Верхушка Бонтена, убийца. Я пережил десятки перестрелок, выходил из засад, побеждал в битвах. Я терял людей, друзей. Но никогда — её. Я думал, что сильный. Думал, что могу защитить. Думал, что любовь — это щит.
Она умерла. Нана умерла. Её сердце остановилось сегодня утром, когда я спал. Когда видел её во сне — живую, счастливую, с розовыми губами. А она умирала в операционной одна, без меня.
***
Что мне теперь делать? Я сидел в пустой квартире — нашей квартире, где всё ещё пахло ею. На тумбочке стояла её чашка, на подушке — её заколка, на полке — её книги. Я смотрел на эти вещи и не понимал, как жить дальше. Я даже не знал, что же мне делать. Как вообще продолжать жить без неё? Как теперь просыпаться в нашей квартире одному?
Похороны через час. Я должен был ехать. Должен был проститься, как принято. Как люди делают. Но я не знал, как мне туда ехать. Ноги не слушались, руки дрожали, в груди разрывалась боль.
Я не смогу смотреть на её безжизненное тело. На её бледное лицо, на котором ещё месяц назад играла улыбка. Она улыбалась мне каждое утро — сонная, растрёпанная, с капризным: «Не уходи, побудь ещё». Как смотреть на губы, которые больше никогда не смогу поцеловать? Как смотреть на руки, которые обнимали меня каждую ночь? Как смотреть на глаза — серые, глубокие, полные любви — которые теперь навсегда закрыты?
О мои ноги тёрлась Луна — маленький серый комочек с огромными глазами. Она назвала её так, потому что «она светится в темноте, как луна». Тогда я смеялся, говорил, что кошки не светятся. А Нана обижалась, дулась, а потом целовала меня и шептала: «Ты просто не умеешь смотреть».
Я наклонился, взял её на руки. Луна была лёгкой, тёплой, дрожала мелкой дрожью. Я прижал её к груди, погладил по спинке, почувствовал, как она замурлыкала — тихо, вопросительно, будто спрашивала: «Где мама? Когда она вернётся?»
— Мама больше никогда не погладит тебя, Луна, — прошептал я. Голос дрогнул, сорвался.
Кошка посмотрела на меня жёлтыми глазами, лизнула в щёку — шершавым, тёплым языком. Кажется, животное разделяло мою тоску. Или просто чувствовало, что я плачу.
— Она ушла, — сказал я. — Навсегда.
Луна замяукала — тонко, жалобно, требовательно. Как будто говорила: «Неправда. Верни её».
Я сел на диван, положил кошку на колени. Она свернулась клубочком, продолжая мурлыкать, но в этом мурлыканье слышалась грусть. Или мне просто казалось.
— Без тебя пусто, Нана, — сказал я в тишину. — Дом не дом. Жизнь не жизнь.
Луна чихнула, потерлась о мои руки.
— И она без тебя грустит, — я погладил её за ухом. — Я не знаю, как ей объяснить.
Тишина.
За окном — дождь. В доме — запах её духов, который выветривался с каждым днём. Луна — единственное, что осталось. Я смотрел на неё и думал: «Как я буду растить её без тебя? Как буду смотреть на неё и не вспоминать, как ты прижимала котёнка к груди и говорила: «Смотри, Рин, она моя дочка».
Мой телефон завибрировал. Я взглянул на экран — Ран. Внутри всё оборвалось, но я взял трубку.
— Спускайся, я тебя жду, — произнёс он и скинул.
Я смотрел на потухший экран и чувствовал, как время остановилось. Пора проститься с ней. Наконец-то. Или слишком скоро — я не знал. Я вообще ничего не знал без неё.
Я встал, Луна спрыгнула с колен, пошла к миске с кормом. Я надел чёрное пальто — то самое, в котором она любила меня видеть. Поправил воротник, посмотрел в зеркало. Чужое лицо. Пустые глаза.
Я не помню, как мы доехали до храма. Не помню, как вошли в него. Не помню, как Ран вёл меня под руку, как расступались люди, как шёпот преследовал нас. Всё было как в тумане — сером, липком, бесконечном. Я смотрел на свои ноги, на каменные плиты пола, на чёрные брюки. Я не чувствовал ничего — ни холода, ни усталости, ни времени.
Но когда я увидел её мёртвую — в гробу, среди белых роз, в платье, которое она никогда не носила при жизни, — слёзы непроизвольно потекли по моим щекам. Они не спрашивали разрешения, не ждали удобного момента. Слёзы текли, и я их вытирал, но они продолжали течь. Как дождь. Как вода сквозь пальцы. Как жизнь, утекающая из неё.
Плевать, что подумают обо мне. Плевать, что я — Риндо Хайтани, человек, который никогда не плачет. От меня оторвали частичку меня. Самую важную. Самую живую. Самую человечную. Без неё я не целый. Без неё я — пустота, обтянутая кожей.
Я подошёл к гробу, опустился на колени. Провёл рукой по её волосам — всё ещё мягким, всё ещё пахнущим её шампунем. Я поцеловал её в лоб — холодный, как зимний камень.
— Ты обещала, — прошептал я. — Ты обещала, что мы будем жить долго и счастливо.
Она не ответила.
— Я не прощу тебе этого, — сказал я. — Никогда.
Встал, отошёл. Ран подхватил меня, усадил на скамью.
— Брат, — сказал он.
— Не сейчас, — ответил я.
Люди подходили, что-то говорили, кланялись. Я не слушал. Смотрел на неё. На её лицо, спокойное, почти умиротворённое. Будто спала. Будто сейчас откроет глаза, улыбнётся, скажет: «Что ты раскис, Рин? Я просто пошутила».
Но она не просыпалась.
И я знал — никогда не проснётся.
Служба закончилась. Гроб закрыли, понесли к выходу. Я шёл за ним, как за своей смертью.
Гроб опустили в землю. Я смотрел, как он медленно уходит вниз, будто погружаясь в чёрную воду. Комья грязи падали на белую крышку — с глухим, похоронным стуком. Вместе с ней закопали и меня. Часть меня, которая умела любить, надеяться, верить в завтра. Она осталась там, под холодной землёй, в шести футах от поверхности, в деревянном ящике, обитом шёлком. А здесь, наверху, осталась только оболочка — ходячая, говорящая, стреляющая, но мёртвая внутри.
Мы уехали на поминки. Чёрные машины, чёрные зонты, чёрные лица — всё как в тумане. Я сидел на заднем сиденье, смотрел в окно на мокрый асфальт и не видел ничего. В голове пульсировала одна мысль: «Её больше нет». Я повторял её снова и снова, надеясь, что когда-нибудь поверю. Но не верил.
Ресторан, который выбрал Ран, был тихим, дорогим, безликим. Мы зашли внутрь, нас провели в отдельный зал. Длинный стол, белая скатерть, хрустальные бокалы — всё как полагается. Я сел во главе, рядом — пустое место. Её место.
Но кусок в горло не лез. Я смотрел на еду — изысканные блюда, которые она любила — и чувствовал тошноту. Взял вилку, пожевал, проглотил. Ни вкуса, ни удовольствия. Только горечь.
На конце длинного стола стояла её фотография с чёрной лентой. Она улыбалась. Та самая улыбка, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. Та самая, которую я больше никогда не увижу.
Я встал, подошёл к снимку. Взял в руки, провёл пальцем по стеклу.
— Прости меня, кошечка.
***
Месяц после её похорон прошёл мимо меня. Я не жил — я существовал. Как зомби, как тень, как автомат. Вставал утром, пил кофе, ехал в офис. Выполнял задания, встречался с людьми, стрелял, договаривался. Всё на автомате. Внутри — пустота. Снаружи — маска спокойствия.
Спал я хорошо. Странно, но хорошо. Нана словно стала моим ангелом-хранителем и охраняла мой сон. Снилась. Каждый божий день. Успокаивала. Шептала: «Всё будет хорошо, Рин. Я рядом». Я верил. Просыпался — и видел пустую подушку. Её холодную половину кровати. Её кошку, которая свернулась на её вещах.
Реальность была противоположной и жестокой. Я выполнял задания. Ездил на работу. Встречался с партнёрами. Подписывал документы. Жил. Внешне — жил. Внутри — умирал каждый день заново.
А по ночам я запивал своё горе в клубе. Том самом, где мы когда-то встретились. Где она танцевала для меня. Где я впервые понял, что люблю её. Я сидел в вип-зоне, пил виски и смотрел на танцпол. Там было много девушек — красивых, молодых, доступных. Но все они были не она.
По совету Санзу пытался даже смотреть на других девушек. Он сказал: «Хайтани, жизнь продолжается. Ты не должен быть один». Я попробовал. Пару раз. Но мне было мерзко. До тошноты, до дрожи, до отвращения. Я не мог представить вместо неё другую. Не мог дотронуться до чужой кожи. Не мог поцеловать чужие губы.
— Ты не пытаешься, — сказал как-то Санзу.
— Пытаюсь, — ответил я.
— Недостаточно.
— А сколько надо? — я посмотрел на него. — Сколько раз я должен переспать с другими, чтобы забыть её?
— Нисколько, — он вздохнул. — Ты не забудешь.
— Тогда зачем всё это?
— Чтобы не сойти с ума.
Я не сошёл с ума. Но был близко.
Однажды ночью я сидел в клубе, пил виски и вдруг увидел её — среди танцующих, в ярком свете софитов. На секунду показалось, что это она. Те же волосы, та же фигура, та же улыбка. Я вскочил, побежал к ней. Схватил за руку.
— Нана, — прошептал я.
Девушка обернулась. Чужая. Чужие глаза, чужие черты, чужой запах.
— Простите, — я отпустил её.
Она что-то сказала, но я не услышал.
Тогда я понял, что всё. Больше не могу. Не в моих силах вынести её потерю. Я сидел в клубе, сжимал в руке стакан с виски, смотрел на танцпол и вдруг осознал — дальше так не пойдёт. Эта пустота, эта боль, этот вечный маскарад, когда я улыбаюсь людям, делаю вид, что живу, а внутри — чёрная дыра. Я слишком сильно любил её. Она была не просто моей женой. Она была моим кислородом и солнцем, без которого моя жизнь медленно, но уверенно отравлялась.
Я допил виски, поставил стакан на стойку. Рядом сидел Санзу, что-то говорил, но я не слушал. Встал, надел пальто, вышел.
— Риндо, ты куда? — крикнул он.
— Домой, — ответил я.
Сел в машину, завёл двигатель.
Я ехал по ночному городу, смотрел на огни — чужие, равнодушные, холодные. Они не грели. Ничто не грело. Я вспоминал её улыбку, её смех, её руки, которые обнимали меня каждую ночь. Я вспоминал, как она говорила «я люблю тебя» шёпотом, когда думала, что я сплю. Я вспоминал всё. И ненавидел себя за то, что не уберёг.
Я остановился у нашего подъезда, заглушил двигатель. Не выходил. Сидел, смотрел на тёмные окна.
Достав пистолет из бардачка, я всё же поднялся в квартиру. Лифт ехал медленно — я успел передумать тысячу раз. Нажать на спусковой крючок — это легко. Один миг, одно движение, и вся боль уйдёт. Я видел её лицо — Наны — перед глазами. Она улыбалась, качала головой, говорила: «Не смей, Риндо. Я не для того умирала, чтобы ты сдался».
Но я уже сдался. Давно. В тот момент, когда её сердце остановилось.
Я вышел из лифта, открыл дверь. В квартире было темно. Луна спала на диване, свернувшись клубочком. Я прошёл в спальню, сел на кровать. Положил пистолет на тумбочку.
Я подошёл к окну, смотря на ночной Токио. Огни города мерцали, машины сигналили, где-то вдалеке играла музыка — жизнь продолжалась. Кипела, бурлила, не замечая моей беды. А я смотрел на этот бесконечный муравейник и чувствовал себя чужим. Лишним. Ненужным. Без неё — никем. Без неё — пустотой.
Нет. Больше не могу. Я хочу к ней. Туда, где нет боли, где нет разлук, где она ждёт меня. Я хочу обнять её, поцеловать, сказать, как сильно люблю. Даже если для этого придётся умереть.
Я взял пистолет, который положил на тумбочку. Пальцы не дрожали. Сердце не колотилось. Было спокойно. Как перед долгожданной встречей.
Я ушёл в спальню и закрыл за собой дверь. Луна спала на диване, не проснулась. Это хорошо. Не будет мешать.
Достав из прикроватной тумбочки блокнот, я вырвал оттуда лист. Ручка лежала там же — её ручка, с кошачьим принтом, которую она любила. Я взял её, прижал к губам.
— Прости, Нана, — прошептал я. — Я не справился.
Я написал:
«Прости, Ран. Но я больше не могу без неё. Я вижу её везде. Кажется, я сошёл с ума. Я люблю тебя, ты лучший брат».
Я положил записку на тумбочку, сел на кровать. Взял пистолет, снял с предохранителя. Приставил к виску.
Закрыл глаза. Представил её лицо.
— Я иду, кошечка, — прошептал я. — Жди.
Палец лёг на спусковой крючок.
***
Pov Ran.
Прошло десять минут с начала собрания. Риндо не было. Я смотрел на пустое кресло и чувствовал, как внутри поднимается тревога. Это не было похоже на него. Несмотря на его утрату, он продолжал работать — вставал, ехал в офис, выполнял задания, встречался с людьми. Делал вид, что жив. Хотя с каждым днём он всё меньше и меньше походил на обычного человека. Глаза стали пустыми, движения — механическими, голос — безжизненным. Он превращался в тень. В призрак. В ту самую пустоту, которую носил внутри.
Майки принял решение не дожидаться его и провести собрание. Он сказал что-то о планах на следующую неделю, о заданиях, о новых контрактах. Я слушал вполуха. Смотрел на дверь, надеясь, что он войдёт. Но он не входил.
Я понимал. Что-то случилось. Риндо никогда не опаздывал. Даже после смерти Наны он приходил вовремя — ровно к началу, с каменным лицом, с пустыми глазами. Садился на своё место, слушал, кивал, иногда отвечал. Но сегодня его не было. А это значило только одно — что-то не так.
Я незаметно достал телефон, набрал его номер. Длинные гудки. Потом — голос оператора: «Абонент временно недоступен». Сбросил. Набрал снова. То же самое.
— Ран, — голос Майки вырвал меня из мыслей. — Ты слушаешь?
— Да, — соврал я.
— Повтори, что я сказал.
Я промолчал. Не слушал. Не мог.
Майки вздохнул, откинулся на спинку кресла.
— Иди, — сказал он. — Проверь, что с ним.
Я встал, вышел из кабинета. Почти побежал к лифту.
Всю дорогу до его квартиры я молился — чему-то, кому-то, самому себе. «Только не это, Рин. Только не это».
Я поднялся на лифте, позвонил в дверь. Тишина. Позвонил ещё раз.
— Риндо, открой! — крикнул я. — Я знаю, что ты там!
Тишина.
Я ударил ногой в дверь — раз, второй, третий. Она поддалась с третьего удара — замок хрустнул, дверь распахнулась.
В квартире было темно. Пахло пылью и запустением. Я прошёл в спальню.
Но лучше бы не заходил. Я толкнул дверь его спальни, и мир рухнул. Остановился. Потерял цвет, звук, смысл. Мой брат лежал на полу — неестественно вытянувшись, раскинув руки, будто пытался обнять кого-то невидимого. С простреленным виском. В луже крови. Тёмной, густой, ещё не застывшей. Пистолет валялся рядом — его пистолет, тот самый, который я забрал утром. Который он, видимо, достал снова. Который он не выкинул. Который он оставил — на всякий случай. Для прощания.
Я замер в дверях. Не мог дышать. Не мог думать. Не мог плакать. Только смотрел. На его лицо — спокойное, почти умиротворённое. Без той боли, которая мучила его последний месяц. Без той пустоты, которая сжирала изнутри. Он выглядел... счастливым. Будто наконец-то нашёл покой. Будто встретился с ней.
На прикроватной тумбочке лежала записка. Я подошёл, взял дрожащими руками. Узнал его почерк — резкий, нервный, с нажимом.
«Прости, Ран. Но я больше не могу без неё. Я вижу её везде. Кажется, я сошёл с ума. Я люблю тебя, ты — лучший брат. Прощай».
Я сжал листок, опустился на колени рядом с ним. Коснулся его плеча — оно было ещё тёплым.
— Ты обещал, — прошептал я. — Ты обещал, что не убьёшь себя.
Он не ответил.
— Что мне теперь делать, Рин? Как жить без тебя?
Тишина.
Я взял его руку, сжал.
— Я люблю тебя, брат. Прости, что не уберёг.
Я позвонил Майки.
— Он умер, — сказал я. — Риндо застрелился.
Майки молчал долго. Потом сказал:
— Я приеду.
И сбросил.
Я сидел рядом с братом, держал его за руку и не верил. Не мог поверить.
— Вы встретились, Нана, — прошептал я. — Вы теперь вместе. А я остался один.
Слёзы текли по щекам. Я не вытирал их.
***
Я стоял у свежей могилы, смотрел на два надгробия рядом — её и его. Одно — с именем Нанами Хайтани, другое — Риндо Хайтани. Они ушли с разницей в месяц, но теперь лежали вместе. Навсегда.
— Вы любили друг друга слишком сильно, — сказал я, обращаясь к холодному камню. — Сильнее, чем жизнь.
Ветер шевелил листья деревьев. Где-то вдалеке кричала птица.
В какой-то степени я завидую тебе, Рин. Ведь ты смог найти в этом преступном мире свою отдушину. Среди крови, лжи и смерти — отдушину. Среди предательств, выстрелов и погони — тихую гавань. Смог найти в мире жестокости олицетворение нежности. В мире, где людей убивают за взгляд, где ставки выше, чем жизнь, — ты встретил её. Девочку с серыми глазами, которая не боялась тебя. Которая спорила, дерзила, смеялась. Которая смотрела на тебя так, будто ты был не убийцей, а рыцарем в доспехах.
Я завидую. Потому что у меня никогда не было такой любви. Той, что держит, спасает, согревает. Той, ради которой стоит жить. Той, ради которой не страшно умереть.
Вы ушли. Оба. Но ваша любовь осталась — в этой земле, в этом камне, в моём сердце. Я буду помнить. Буду рассказывать детям и внукам, какими вы были — безумными, опасными, но такими живыми. Что вы любили друг друга до последнего вздоха.
— Спите спокойно, — сказал я. — Вы заслужили покой.
The end.
СУКАДВДВДАЩАШ, меня переполняют эмоции, если вам интересно узнать почему именно такой конец и вообще всю всю информацию подпишитесь на мой тгк: housenixxyr
думаю мы ещё встретимся с вами на страницах какого-нибудь фанфика. Спасибо, что были со мной, безмерно люблю!