48.
До свадьбы оставалась неделя. Они сломали меня, но я не могла дать понять это. Не могла позволить им увидеть мои слёзы, мою слабость, мою боль. Поэтому днём я носила маску — холодную, колючую, неприступную. Смотрела на них с презрением, бросала язвительные фразы, улыбалась так, что у Джузеппе, казалось, мороз шёл по коже. А ночью, когда затихал дом, когда охрана лениво переговаривалась у входа, а камеры тускло горели красными глазами, я тихонечко плакала в подушку.
Я лежала на боку, поджав колени к груди, и перекатывала между пальцев кольцо. Золотое с гравировкой «Хайтани» — единственное, что у меня осталось от него. Единственное, что связывало меня с жизнью. Я подносила его к губам, целовала, шептала в темноту его имя. Как там мой любимый? Что с ним? Он спит? Или мечется по пустой квартире, в которой мы когда-то были счастливы?
Уверена, он плохо спит, не ест, не пьёт, пытается найти хоть какие-то зацепки. Но их нет. Найти меня нереально без хакера, который смог бы взломать камеры другой страны, пробить частные серверы, отследить маршрут самолёта, стёртый из всех баз. А я — единственный хакер такого уровня в Бонтене. Ирония. Я сама была ключом к своему спасению — и меня заперли в клетке, где не было даже кнопочного телефона.
Мой отец предусмотрел всё. Он убрал всю технику из дома — компьютеры, ноутбуки, планшеты. Даже телевизоры вынесли. Все прислуги ходили без телефонов — сдавали их на входе, получали обратно только после смены. Розетки в моей комнате заклеили изолентой — я проверяла. Ни одного шнура, ни одного провода, ни одного шанса.
— Я — Хайтани, — прошептала я в подушку. — Хайтани не сдаются.
Но внутри всё кричало от бессилия.
Я вспомнила наш последний разговор. Риндо обнимал меня за талию, целовал в макушку, говорил: «Кошечка, ты — моё всё. Я без тебя не жилец». А я смеялась, отмахивалась, говорила, что он драматизирует. Теперь я понимала — он не врал. И я без него — не жилец.
Слезы текли по щекам, я вытирала их о подушку, чтобы не было мокрых пятен. Утром служанка могла заметить, доложить матери. А мать — отцу. А отец обрадуется — сломался его актив, его драгоценная наследница, его кукла для сделки. Теперь она будет послушной.
— Не дождётесь, — прошептала я.
Я повернулась на спину, уставилась в потолок. Где-то там, за океаном, мой мужчина, наверное, опустошал очередную бутылку виски и проклинал свою беспомощность.
Он снился мне. Мне, человеку, которому сны снятся редко, снился он. Мы молчали. Я верила, что это связь между нами — та самая, о которой говорят любовники, разлучённые насильно. Я пыталась рассказать ему, что со мной, где я, но все попытки были тщетны. Рот словно заклеили — я не могла сказать ни слова. Проклятие.
Я кричала — беззвучно. Рвала горло, но из глотки не вырывалось ни звука. Риндо стоял в трёх шагах, смотрел на меня пустыми глазами и не видел. Проходил мимо. Я тянула к нему руки, цеплялась за воздух, но он уходил, таял, исчезал в белом мареве.
***
На следующий день мы поехали в свадебный бутик с мамой выбирать мне платье. Сказать честно, мне было вообще плевать, в каком платье меня выдадут замуж. Пышное, кружевное, с длинным шлейфом или короткое, как у Эммы — это не имело значения. Платье — это просто тряпка. Символ того, что мою жизнь украли.
Я ехала туда лишь с мыслями о том, что у сотрудников там обязательно будет телефон. Телефон — единственная ниточка, которая может связать меня с Риндо, с домом, со спасением. Если я не смогу отправить смс Риндо там — я обречена. Свадебный бутик — моя последняя надежда.
Мать сидела рядом, теребя край своей кофты. Она пыталась заговорить со мной, но я молчала, смотрела в окно на чужой город. Чикаго встречал нас серым небом и холодным ветром. Идеальная погода для моего настроения.
— Нанами, ты должна быть счастлива, — тихо сказала мать. — Это замечательная партия.
— Я уже сделала свою партию, — ответила я, не глядя на неё. — В Японии. С мужчиной, которого люблю.
— Твой брак аннулирован.
— Для вас. А для меня — нет.
Она вздохнула, но спорить не стала.
Бутик оказался огромным, с хрустальными люстрами и десятками платьев. Девушки-консультанты порхали вокруг, улыбались, предлагали фужеры с шампанским. Я отказалась. Мне нужен был не алкоголь.
Консультантка там была молодой девушкой. Лет двадцати, с открытым лицом и живыми глазами. Тем лучше. Мне будет легче ей всё объяснить. Я сделала вид, что действительно заинтересована в платье, и когда мы выбрали несколько, то направились в примерочную.
Девушка помогала мне с корсетом, поправляла кружева, что-то рассказывала о ткани и фасоне, но я почти не слушала. Я ждала момента, когда мать выйдет, а консультантка останется со мной наедине. И этот момент настал.
Мамин телефон зазвонил и она покинула примерочную.
Девушка повернулась ко мне, чтобы затянуть корсет потуже, и я схватила её за руку.
— Пожалуйста, не кричите, — прошептала я. — Мне нужна ваша помощь.
Она замерла, глаза расширились.
— Что случилось?
— Меня похитили, — сказала я. — Эти люди, с которыми я приехала, не моя семья. Они держат меня взаперти и хотят выдать замуж насильно.
— Я... я вызову полицию, — она потянулась к карману, где лежал телефон.
— Нет! — перехватила я её руку. — Полиция здесь продажна. Эти люди — мафия. Они купили всех, кого можно. Если вы вызовете полицию, меня вернут обратно, а вас... — я замолчала, не желая запугивать.
Девушка побледнела. Её глаза стали огромными, как блюдца.
— Что же мне делать? — прошептала она.
— Дайте мне ваш телефон. Всего на минуту. Мой муж уже в Чикаго, я должна дать ему знать, где я.
— Но если увидят...
— Никто не увидит, — я сжала её пальцы. — Пожалуйста.
Она колебалась секунду, потом вытащила телефон, разблокировала, протянула.
— Быстрее.
Я взяла телефон дрожащими руками, набрала номер Риндо, который знала наизусть. Гудки — бесконечные, как вечность. Сердце колотилось, я боялась, что он не ответит, что номер изменился, что я не успею.
— Слушаю, — я услышала его голос, и мои колени, кажется, пошатнулись. Даже через тысячи километров, через помехи и чужие динамики, я узнала бы этот голос из миллиона. Хриплый, сонный, уставший — и такой родной, такой мой. Единственный.
— Рин... — я не смогла сдержать слёзы. Они потекли по щекам, закапали на воротник чужого платья. — У меня мало времени. Поэтому постарайся не перебивать. Меня похитили мои родители. Я — наследница мафии Чикаго, и через неделю меня выдают замуж за наследника мафии Нью-Йорка.
Повисла тишина. Такая густая, что я слышала, как бьётся его сердце — через океан, через континенты. Он молчал, переваривая, а я сжимала чужой телефон с такой силой, что побелели пальцы.
— Кошечка... — хрипло, почти беззвучно простонал он, когда я закончила. — Мы спасём тебя, слышишь? Держись, моя маленькая.
— Больше не могу говорить. Это не мой телефон, — я выдохнула, чувствуя, как рвётся сердце. — Я тебя очень люблю. Знай это.
Я не сбрасывала. Ждала. Мне нужно было услышать. Всего три слова.
— Я тебя тоже, маленькая, — сказал он. И я улыбнулась сквозь слёзы.
Сбросила. Стерла историю вызовов. Вернула телефон дрожащей рукой. Консультантка смотрела на меня с ужасом и сочувствием.
— Я ничего не видела, — прошептала она.
— Спасибо, — ответила я и вытерла слёзы.
Вошла мать.
— Ты плакала? — спросила она, прищурившись.
— Аллергия на ткань, — ответила я, отводя взгляд.
Мать не поверила, но промолчала.
Мы выбрали платье. Я не помнила, какое. Слишком пышное? Слишком открытое? Не важно. Важно было другое: он знал. Он шёл ко мне. Через океан, через границы, через смерть. Он шёл.
«Риндо, я жду. Я продержусь. Только не опоздай».
Мы вышли из бутика. Мать села в машину, я — следом. Охрана — спереди и сзади.
— Домой? — спросил водитель.
— Да, — ответил отец по телефону, который слушал разговор. Я заметила наушник в ухе матери.
Я отвернулась к окну. Улыбалась. Впервые за эту чёртову неделю.
Он придёт. И вытащит меня. А иначе — зачем всё это? Зачем любовь, если она не спасает?
Меня продолжало трясти, но я взяла себя в руки. Пальцы всё ещё дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но я заставляла себя дышать ровно. Я сделала всё, что от меня требовалось. Дала Бонтену подсказку, где меня искать. Остальное — за ними.
Я откинулась на сиденье автомобиля, прикрыла глаза. Мать сидела рядом, что-то говорила о платье, о цветах, о меню для свадебного банкета. Я не слушала. В ушах всё ещё звучал его голос: «Мы спасём тебя, слышишь? Держись, моя маленькая».
Маленькая. Он называл меня так, когда я злилась, когда обижалась, когда плакала. Он брал моё лицо в ладони, смотрел в глаза и говорил: «Всё будет хорошо, моя маленькая». И я верила. Всегда верила. И сейчас верю.
— Нанами, ты меня слышишь? — голос матери прорвался сквозь пелену.
— Что? — я открыла глаза.
— Я спросила, какое мясо ты хочешь на банкет?
— Мне всё равно, — ответила я и снова отвернулась к окну.
За стеклом мелькал чужой город — серый, холодный, враждебный. Высотки, мосты, река. Чикаго. Город, который я возненавидела, даже не успев узнать.