44.
Жизнь и правда налаживалась. Риндо стал меньше пить — сначала по вечерам, потом и вовсе перестал приносить в дом виски. Он больше уделял времени мне: мы гуляли по городу, засиживались в кафе, смотрели фильмы. Я ловила себя на мысли, что счастлива. По-настоящему, без оглядки, без той глухой тревоги, которая поселилась в груди в последние месяцы.
Вот только с каждым днём мне всё больше казалось, что за мной следят.
Сначала я списывала это на усталость. На нервы. На то, что работа в Бонтене — не сахар, враги не дремлют, а я — жена одного из ключевых игроков, и вполне логично, что кто-то может проявлять ко мне интерес. Но потом это чувство стало сильнее. Я оборачивалась на улице, ловила чужие взгляды, слышала шаги за спиной.
— Ты чего такая дерганая? — спросил однажды Риндо, когда я вскочила с дивана и подошла к окну.
— Не знаю, — ответила я, вглядываясь в темноту. — Мне кажется, что за нами следят.
— Паранойя, — он подошёл сзади, обнял за талию. — У нас охрана, камеры, сигнализация. Никто не войдёт.
— Я знаю, — я откинулась на его грудь. — Но всё равно страшно.
— Со мной не бойся.
— С тобой не боюсь. А без тебя — да.
— Я всегда рядом, — он поцеловал меня в висок. — Даже когда не видишь.
Я кивнула, но тревога не ушла.
— Мне страшно, Рин. Я чувствую, что нас ничего хорошего не ждёт, — произнесла я, уткнувшись лбом в его плечо. Голос дрожал, хотя я старалась держаться. Но внутри всё сжималось в тугой, холодный комок — предчувствие, которое не отпускало уже несколько дней. Словно тень, которая следовала за мной по пятам, нависала, давила, не давала дышать.
Риндо положил руку мне на затылок, прижал ближе. Пальцы запутались в волосах, перебирали пряди — успокаивающе, родно, так, как он делал только когда мы оставались вдвоём. Я чувствовала его тепло через ткань рубашки, через кожу, через каждую клеточку своего тела.
— Почему тебе страшно? — спросил он. Не насмешливо, не снисходительно — серьёзно, с тревогой. — Что случилось?
— Не знаю, — я покачала головой, не поднимая лица. — Просто... предчувствие.
— Нана, — он взял меня за подбородок, заставил поднять голову. — Смотри на меня.
Я посмотрела. В его глазах была усталость — та самая, которую он прятал за маской безразличия, но она всегда появлялась, когда он думал, что я не вижу. Сейчас он не прятал.
— Кошечка, пока ты моя жена, пока за твоей спиной стою я, тебе ничего не сделают. Я не позволю, — его губы покрывали каждый сантиметр моего лица. Лоб, скулы, веки, нос, уголки губ. Пальцы гладили спину — успокаивающе, мягко, совсем не так, как он мог быть грубым, когда того требовала работа. Он был дома. Со мной. Защищал. Любил.
Но он ошибался. Меня посмели тронуть.
***
Водитель, которого мне поставил Риндо — из большого количества его людей, проверенный, не раз доказывавший верность — вёз меня в один из наших клубов. Нужно было забрать отчёты за месяц и наконец-то ехать домой. Я откинулась на сиденье, прокручивая в голове список дел на завтра. Риндо сегодня возвращался из Иокогамы, и я хотела успеть приготовить ужин, пока он не приехал. Может, заказать его любимые суши? Или сделать что-то самому? Я даже улыбнулась своим мыслям — как обычно.
Посмотрев в зеркало заднего вида, я заметила, что нас преследуют. Чёрный седан — тот самый, который я уже видела несколько дней назад. Теперь он не скрывался. Ехал прямо за нами, держался вплотную, нагло, почти демонстративно. Моё сердце пропустило удар, пальцы сами сжали край сиденья.
— Не знаешь, сколько эта машина за нами едет? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Достала телефон из кармана пальто, разблокировала экран дрожащими пальцами.
— Минут десять, — ответил водитель, тоже заметив слежку. — Сначала я думал, просто совпадение. Но теперь... — он замолчал, сжал руль так, что побелели костяшки.
Риндо должен был сегодня вернуться из Иокогамы — там, в горах, связь часто пропадала. Звонить ему сейчас бесполезно. Я открыла чат, набрала короткое сообщение: «Нас преследуют. Чёрный седан. Номера скинула. Буду на связи». Отправила. Иконка зависла в статусе «доставлено», но не «прочитано». Конечно. Он в горах, связи нет.
— Что делаем? — спросил водитель.
— Попробуй оторваться, — ответила я.
Он нажал на газ. Седан тоже ускорился. Я вжалась в кресло, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В голове пульсировала одна мысль: «Риндо, пожалуйста, приезжай скорее». Но он не знал. Если бы знал, то уже был бы тут.
Я достала пистолет из кобуры — маленький, почти игрушечный «зиг-зауэр», который Риндо подарил мне на годовщину. Холодный металл привычно лёг в ладонь. Я проверила магазин. Семь патронов. Всего семь. Боже. Дела плохи. Очень плохи. Этого хватит только на то, чтобы напугать, но не на перестрелку, если их окажется много.
— Езжай к клубу, — приказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Не думаю, что они будут стрелять там. Слишком много свидетелей.
Он кивнул, не поворачиваясь. Машина резко развернулась, визжа шинами, и понеслась в сторону центра.
Я принялась осматривать бардачки — лихорадочно, дрожащими пальцами. В одном лежали документы, в другом — пара запасных масок и баллончик с газом. Бесполезно. Но в третьем, самом нижнем, мои пальцы нащупали что-то твёрдое. Я вытащила — ещё один пистолет. Старый, видавший виды «глок», с полным магазином. На корпусе — потёртости и царапины, наверное, запасное оружие самого водителя.
Я сунула «глок» в карман пальто, «зиг-зауэр» оставила в правой руке. Тяжело. Но привычно.
За окном замелькали знакомые улицы — клуб был уже близко. Я видела неоновую вывеску, толпу у входа, охранников в чёрном.
— Тормози, — сказала я.
Он припарковался в трёх метрах от входа. Я толкнула дверь, вышла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Но держалась.
Я начала идти в сторону клуба — всего несколько метров отделяло меня от входа, от людей, от безопасности. Я уже видела неоновую вывеску, слышала музыку, чувствовала запах алкоголя и духов. Ещё пара шагов. Глубокий вдох. Спокойствие. Вдруг чья-то рука резко перехватила меня, прижала к груди, а к носу и рту прижали мокрую, пахучую ткань. Резкий, химический запах ударил в лёгкие, обжёг горло, глаза защипало, навернулись слёзы.
Я не дышала. Задержала дыхание из последних сил, царапала ногтями руки нападавшего, пыталась вырваться, оттолкнуть, лягнуть. Но держали крепко — не по-любительски, профессионально, с расчётом. Сильные руки, никакой дрожи. Я вертела головой, но тряпка не отставала, вжималась сильнее, закрывала рот, нос. Лёгкие горели, требовали воздуха, а в голове уже начинало шуметь, темнеть.
Я всё же вдохнула — рефлекторно, отчаянно, понимая, что делаю ошибку, но не в силах терпеть. Дымный, сладковатый газ наполнил лёгкие, обволок изнутри, и тело сразу стало чужим, тяжёлым, непослушным. Ноги подкосились, руки упали плетьми, голова закружилась. Сквозь пелену я чувствовала, что меня подхватили, волокут, несут — неважно. Я пыталась бороться, но мышцы не слушались, веки слипались, а мир расплывался в мутном, бесформенном пятне.
В дрёме я слышала английскую речь. Без иноязычных акцентов. Чистую, быструю, перебивающую друг друга — свою, родную, но такую чужую здесь, в Японии. И именно тогда я поняла: ничего хорошего меня не ждёт. Это не местные разборки, не месть какого-то мелкого клана, не попытка надавить на Риндо через меня. Это нечто большее.
***
Я чувствовала, как меня много раз переносили. Из машины в здание, из здания — в другую машину. Грубые руки, безразличные голоса, запах бензина, сырости, а потом — металла и высоты. Один раз, когда я открыла глаза, то поняла, что уже в самолёте. В иллюминаторе была темнота — может, ночь, может, шторка. В салоне горел тусклый свет, сиденья были кожаными, дорогими, не такими, как в обычных рейсах. Частный борт.
Я хотела встать, вырваться, убежать — но сил не было, и мои глаза закрылись снова. Тяжесть навалилась, как плита, придавила к креслу, приковала, не давая пошевелиться. Кто-то поправил на мне одеяло — странная забота для похитителей. Я не понимала. И не хотела понимать.
Звенящая тоска разъедала сердце. Медленно, безжалостно, с каждым ударом, с каждым вздохом. Меня увозили всё дальше и дальше от дома. Я чувствовала это по гулу двигателей, по смене давления, по тому, как воздух становился другим — сухим, чужим. Шансы на то, что Бонтен сможет найти меня в другой стране, очень малы. Даже Риндо с его связями, даже Майки с его ресурсами. Чужая территория, чужие законы. А это значит — я, вероятно, больше никогда не увижу Риндо.
Никогда.
Эта мысль ударила под дых, выбила остатки воздуха, заставила сжаться в комок под одеялом, которое кто-то заботливо накинул. Никогда не проснусь в его объятиях, не почувствую его губы на своих, не услышу его голос: «С добрым утром, кошечка». Не будет больше его рук на моей талии, его смеха на кухне, его ревности, его любви.
Я провалилась в наркотический сон, но всё, что было во сне — это моя жизнь с Риндо. Обрывки: его улыбка, его руки на моей талии, его голос, шепчущий «люблю». Как мы сидим на диване, смотрим дурацкий фильм и едим пиццу прямо из коробки. Как он закатывает глаза, когда я говорю, что хочу ещё одну кошку. Как целует меня перед сном — всегда, каждую ночь, даже если мы поссорились. Сон был тёплым, родным, обманчиво спокойным. И оттого просыпаться было особенно больно.
Когда очнулась, голова невероятно сильно болела — пульсирующая, острая боль, которая отдавала в виски и затылок. В горле стоял сушняк, язык прилип к нёбу, губы потрескались. Я с трудом разлепила веки — свет казался ослепительным, резал глаза, заставлял щуриться.
Я открыла глаза и заметила, что нахожусь в какой-то комнате на кровати. Кровать была старой, скрипучей, с мятым бельём. Стены — голые, бетонные, с пятнами сырости. Окно — маленькое, под потолком, забранное решёткой. Иллюзия свободы. Моя нога была привязана к ножке кровати — верёвка впивалась в лодыжку, натирала кожу. Я дёрнулась — бесполезно, узел был надёжным.
Руки свободны. По крайней мере, это.
Я села, опираясь спиной о стену. Оглядела комнату — пустую, холодную, чужую. В углу — ведро, на полу — моё пальто, из кармана которого вывалился пистолет. Рядом — никого. Я потянулась к нему, но верёвка на ноге натянулась, не давая дотянуться. Чёрт.
Дверь открылась, и в комнату вошёл неизвестный мне мужчина. Высокий, широкоплечий, в чёрном костюме. Тёмные волосы зачёсаны назад, лицо — с резкими чертами, безэмоциональное. Глаза — холодные, цепкие. Профессионал.
— Босс, она проснулась! — крикнул он на английском на весь дом.
Я внутренне сжалась, но вида не подала. Смотрела на него спокойно, насколько могла, хотя сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели.
— Английский-то ещё не забыла? — усмехнулся он, и я не сразу поняла, что он обращается ко мне. В голове всё ещё шумело после наркотического сна, язык отказывался слушаться.
Я не могла ему ответить. Не потому что боялась — потому что мой мозг слишком долго анализировал и вспоминал второй язык, на котором я перестала говорить ещё на первом курсе университета. Слова крутились где-то на языке, но не складывались в предложения. Я молчала, смотрела на него и чувствовала, как внутри нарастает паника.
А потом произошло то, чего я никак не ожидала. В этот момент, кажется, моё сердце вовсе перестало биться, а голова заболела ещё сильнее. Ведь мои серые глаза встретились с такими же серыми глазами моего отца. Я не видела его почти шестнадцать лет — с тех пор, как он ушёл из семьи, оставив нас с мамой. А вместе с ним в комнату вошла и она. Такая же, как в моих детских воспоминаниях, но старше, с сединой в волосах, с морщинами у глаз.
Может, я всё ещё сплю? Может, это наркотический бред?