45.
Я не знаю, что я чувствовала, когда передо мной встали мои родители. Но я точно не была рада. Они бросили меня, когда мне было пять, оставили с бабушкой, которая умерла, когда я училась в старшей школе. Я росла сама по себе: сама готовила, сама делала уроки, сама решала, как жить. И когда они уходили, я не плакала. Решила, что они умерли. Так было проще.
Они стояли передо мной — живые, здоровые, в дорогих костюмах. Отец — с сединой, мать — с морщинами. И смотрели так, будто я должна броситься им на шею, обнять, простить.
— Что вам нужно от меня? — спросила я на английском. Конечно, за долгое время неиспользования акцент пострадал. Слова давались с трудом, язык заплетался. Но я старалась говорить чётко, чтобы они поняли: я не маленькая девочка, которую можно обмануть. — И вообще, где я?!
— Ты в Чикаго, Нанами. Видишь ли, — он взял стул, стоявший у стены, и сел на него, водрузив локти на колени и наклонившись ко мне. Мама подошла сзади и положила руку ему на плечо — жест, который должен был изображать единство, поддержку. Но выглядело это театрально, фальшиво. — Ты наследница мафии Чикаго.
Я усмехнулась. Ну уж нет.
— Ты меня с кем-то перепутал, папочка, — мой голос сочился ядом. Я смотрела на него — на этого чужого человека, который осмелился называть себя моим отцом, и чувствовала, как внутри закипает холодная, лютая злость. — Я никакая не наследница мафии Чикаго. Я — верхушка Бонтена. Они не простят вам моё похищение.
Я видела, как он сжал челюсти — желваки заходили ходуном, побелели скулы. Мать за его спиной вздрогнула, вцепилась в его плечо побелевшими пальцами. В комнате повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом. Я не отводила взгляд. Не моргала. Смотрела ему прямо в глаза — серые, такие же, как у меня, но чужие, холодные, без капли родства.
— Нанами, мы делаем всё для твоего блага, — произнёс он, и злость во мне поднялась — тёмная, тягучая, готовая выплеснуться наружу. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Что вы делаете для моего блага?! — мой голос сорвался на крик. — Отрываете от мужа?! От привычной жизни?! Вы привезли меня в чужую страну, держите на привязи и говорите, что это — благо?!
Родители смотрели на меня так, словно я была сумасшедшей. Хотя в этот момент я именно такой себя и чувствовала. Волосы растрёпаны, лицо бледное, под глазами круги, руки трясутся. Сижу на грязной кровати с привязанной к ножке ногой — и кричу на людей, которые подарили мне жизнь. Бред. Сюрреализм.
— Ты не в себе, — тихо сказала мать. — Успокойся.
— Не в себе? — я рассмеялась — громко, истерично, почти безумно. — Вы похитили меня, напичкали наркотиками, заперли в подвале — и говорите, что я не в себе? Это вы сумасшедшие! Вы!
Отец шагнул вперёд, протянул руку, будто хотел успокоить. Я отшатнулась, насколько позволяла верёвка.
— Не трогай меня, — прошипела я. — Не прикасайся.
— Нанами, дочка...
— Я не твоя дочка! — закричала я. — Ты отказался от меня, когда я была ребёнком! Где ты был, когда я болела? Когда меня травили в школе? Когда я не знала, на что купить еду? Где вы оба были?!
Мать заплакала, закрыла лицо руками. Отец опустил голову.
— Это уже всё не имеет значения. Завтра ты познакомишься со своим будущим мужем, преемником мафии Нью-Йорка, — отрезал он, и его голос прозвучал как приговор.
Моё сердце пропустило удар. Познакомлюсь с кем...? Я замерла на мгновение, слова отца повисли в воздухе, тяжелые, нелепые, чужие. Будущий муж? Преемник мафии Нью-Йорка? Я перевела взгляд на своё кольцо — на безымянный палец правой руки. Проверила, на месте ли. Кольцо было там — простое, серебряное, с маленьким камнем, то самое, которое Риндо надел мне в день свадьбы. Господи, как хорошо. Я выдохнула, чувствуя, как страх отступает.
— Ты не имеешь права, — сказала я, поднимая глаза на отца. — Я уже замужем.
— Этот брак недействителен в США, — ответил он. — Мы позаботимся об аннулировании.
— Вы не можете аннулировать мою любовь, — я усмехнулась, хотя внутри всё дрожало. — Не можете заставить меня забыть его.
— Заставим, — мать шагнула вперёд, и в её глазах я увидела что-то похожее на решимость. — Время лечит, Нанами. Ты молодая, красивая. У тебя будет новая семья, новые дети. Всё наладится.
— Мне не нужно, чтобы налаживали, — я покачала головой. — Вы не понимаете. Он — моя жизнь. Без него я засохну, как цветок без воды.
— Глупости, — отец махнул рукой. — Завтра ты поужинаешь с Джузеппе. Посмотришь на него. Он хороший парень. Богатый, влиятельный. Обеспечит тебе будущее.
— Моё будущее уже обеспечено, — я подняла левую руку, показывая кольцо. — Моим мужем.
Отец шагнул ко мне, но я не отшатнулась. Смотрела прямо в глаза, чувствуя, как внутри закипает злость.
— Ты не выйдешь отсюда, пока не согласишься, — сказал он.
— Я не соглашусь, — ответила я. — Даже если вы будете держать меня здесь годами.
— Упрямая, — он покачал головой. — Вся в меня.
— Нет, — я усмехнулась. — В себя. Вы не имеете ко мне никакого отношения.
Он вздохнул, развернулся и вышел. Мать бросила на меня жалобный взгляд, но тоже ушла.
Я осталась одна. Снова.
Я откинулась на подушку, закрыла глаза. Я ещё не проиграла. Хайтани не проигрывают. Риндо научил меня: даже когда всё плохо, надо держать спину прямо и не сдаваться.
Мне нужно продумать план побега. Хотя бы дать знак Бонтену, где меня искать. Без зацепок — а из них только номера машины, которая нас преследовала, — меня навряд ли найдут. Даже Риндо со всей его мощью не сможет прочесать весь Чикаго вслепую. Нужен ориентир. Нужно что-то, что выстрелит в небо цифровым сигналом, который увидят свои.
Я оглядела комнату. Голые стены, решётка на окне, старая кровать, тумбочка, на которой стоит графин с водой и алюминиевая кружка. Ни розеток, ни проводов, ни техники. Телефона, ясное дело, не было. Думаю, они знают обо мне всё — в том числе и то, что я хакер Бонтена. Специально лишили меня связи. Умно. Но не настолько.
Если они дадут мне кнопочный телефон, я найду способ отправить данные Бонтену. Даже самый примитивный аппарат можно взломать, перехватить сигнал, выйти на спутник. Вопрос — дадут ли? Вряд ли. Но я могу попросить. Скажу, что хочу позвонить мужу, попрощаться. Сыграю на жалости. Мать, кажется, ещё способна на эмоции.
Я снова принялась тереть верёвку о край кровати. Волокна почти перетёрлись — ещё несколько часов, и я освобожу ногу. Но даже если я вырвусь из комнаты, что дальше? Огромный дом, охрана, незнакомый город, без денег, без документов. Не выйду. Значит, нужен другой план.
Я притворюсь сломленной. Буду плакать, просить прощения, соглашусь на ужин с этим Джузеппе. А когда они расслабятся — ударю. Выберусь. Украду телефон. Позвоню Риндо.
Я вернусь домой, обязательно вернусь. И вновь посмотрю в глаза своего любимого мужа, который, вероятно, места себе не находит. Я знаю его. Он не спит, не ест, мечется по пустой квартире, сжимая в руке пистолет, и проклинает себя за то, что не уберёг. Он созвонился со всеми, перерыл пол-Токио, подключил все связи. И сейчас, наверное, сидит в моём кабинете, уткнувшись лбом в монитор, и смотрит на наши фотографии.
Мне больно от того, что он страдает. Но эта боль даёт силы.
Я не могу сдаться. Не имею права. Потому что он ждёт. Потому что мы — Хайтани. Потому что наша любовь — это не просто чувство, это броня, которая выдержит любые удары.