43.
Время приближалось к году с нашей росписи. Я наконец-то смогла выбраться из офиса на часик — жалкий, украденный у работы час, за который нужно было успеть невозможное. Куча бумаг, отчёты, сканирование, проверка счетов. Но сегодня я ехала не по делам Бонтена.
Мне нужно было забрать паспорт.
Неделю назад я сменила фамилию, не сказав об этом Риндо. Просто взяла и подала заявление — в тот день, когда он был на задании, когда офис пустовал, а сотрудники ЗАГСа смотрели на меня с удивлением. «Хайтани Нанами», — написала я в бланке, и сердце замерло. Потом подала документы на новый паспорт, заплатила пошлину, сдала старое удостоверение личности и теперь ехала получать новое.
Внутри всё трепетало. Как перед первым свиданием. Как перед экзаменом. Как перед тем, как я впервые сказала ему «да».
На работе сейчас был завал. Все противники Бонтена резко активизировались и начали действовать против нас. Я сидела за своим компьютером до тех пор, пока не начинало темнеть в глазах. Задания, бумаги, защита данных — работы становилось всё больше и больше.
Но сегодня я вырвалась.
Я села в машину, завела двигатель и поехала — не в офис, не на встречу, а в районный отдел по вопросам миграции. Снег налипал на лобовое стекло, дворники скрипели, я смотрела на дорогу и улыбалась. Сама не знала чему. Просто — улыбалась.
На самом деле, за этот год многое успело измениться. Между мной и всеми участниками Бонтена исчезло напряжение, которое было первые месяцы. Я больше не чувствовала на себе колючие, оценивающие взгляды, не ловила шепотки за спиной. Меня приняли и признали. После большого количества успешных миссий, после того, как моя защита данных ни разу не дала сбоя, даже самые недоверчивые сдались. Санзу перестал проверять меня на прочность, Ран стал относиться как к младшей сестре, Коконой иногда кивал, проходя мимо. Майки... Майки молчал, но его молчание говорило о многом.
Вот только в последнее время на меня опять начались нападения. Ничего серьёзного — так, попытки прощупать почву. Кто-то проверял, не стала ли я слабее. Кто-то хотел выяснить, что для меня важнее: Бонтен или Риндо. Кто-то просто искал слабое место.
Благо, со мной всегда был Риндо. Он чувствовал опасность раньше, чем я успевала понять, что мы в неё вляпались. Увеличивался кортеж, усиливалась охрана, иногда он сам провожал меня от дома до офиса и обратно. Я не жаловалась. Мне нравилось, когда он рядом. Даже если это означало, что за нами следят, что кто-то хочет мне навредить, что я — мишень.
Единственное, мы очень часто начали ссориться с Риндо. Из-за большой нагрузки на работе он начал много пить. Буквально каждый день — виски, виски, виски. Бутылка на тумбочке, стакан на столе, запах перегара в спальне. Я возвращалась домой поздно, уставшая, разбитая, и вместо того, чтобы упасть в его объятия, находила его в гостиной с опустошённым взглядом и мутными глазами.
Иной раз мне приходилось засыпать одной. Я лежала на нашей кровати, кусала губу, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри разрастается глухая, тянущая боль. Я знала — он не со мной. Он с той своей бесконечной, чёрной тоской, которую пытался залить алкоголем. Но каждый раз, когда я начинала плакать перед ним, он прекращал. На время.
Я садилась рядом, брала его за руку, говорила тихо: «Рин, мне больно. Пожалуйста, не надо». И он смотрел на меня — так, будто только что очнулся. Будто выныривал из тёмной воды. И бросал пить. На день. На два. Иногда на неделю. А потом начиналось заново.
Я не знала, что делать. Я не могла запретить — он не терпел запретов. Не могла уговаривать — это унижало нас обоих. Не могла уйти — потому что любила. Но и оставаться было тяжело. Смотреть, как он деградирует, как тонет в этой чёрной жиже, которую сам себе наливал. И чувствовать, что я не спасательный круг, а просто бревно, которое держится рядом, но не может вытащить.
Именно поэтому я решила поменять фамилию. Потому, что нужно было что-то менять. Потому, что смотреть на него — опустошенного, с мутным взглядом и бутылкой в руке — становилось невыносимо. Может, это сможет хоть как-то вразумить его и напомнить о том, что у него есть жена. Живая, настоящая, которая приходит в пустую спальню и засыпает одна, уткнувшись носом в его подушку, потому что она всё ещё пахнет им. Которая плачет по ночам, свернувшись калачиком, и чувствует, как внутри разливается тошнотворная, тянущая боль от осознания, что её муж снова не пришёл домой.
Я хотела, чтобы он увидел. Чтобы в тот момент, когда он пройдёт мимо моего паспорта, лежащего на столе, или когда я сама нечаянно оставлю его открытым на странице с фамилией, — чтобы он понял. Я — его. По документам. И, может быть, это станет тем якорем, который удержит его от падения в ту черную, липкую бездну, которая засасывала его всё глубже с каждым днём.
Забрав паспорт, я поехала домой. В надежде, что сегодня Риндо не в клубе. Не с Санзу. Не с бутылкой виски, которую он прижимает к губам чаще, чем меня. Сердце колотилось, пальцы сжимали руль, снег летел в лобовое стекло, и я почти не видела дороги — только огни встречных машин, расплывающиеся в мокрой пелене.
Я остановилась у подъезда, вышла, поднялась на лифте. Дверь в квартиру была не заперта. Я зашла, разулась, прошла в гостиную.
Риндо сидел на диване, перебирал какие-то бумаги — наверное, отчеты с последнего задания, или контракты, или очередные финансовые схемы. Его лицо было сосредоточенным, почти хмурым, пальцы бегло водили по страницам, иногда останавливаясь на цифрах. Я стояла в проходе, сжимая в руках новенький паспорт — ещё пахло типографской краской, свежим пластиком, обложка блестела в свете лампы. На третьей странице — моё фото и новая фамилия. Хайтани.
— Занят? — спросила я, делая шаг в гостиную.
Он поднял на меня голову, отложил бумаги на журнальный столик и откинулся на спинку дивана — устало, но с той лёгкой полуулыбкой, которая появлялась на его лице только дома, только при мне. Я подошла к нему и села на одно колено, как делала это всегда — с тех самых пор, как мы начали жить вместе. Устроилась рядом, положив руку ему на плечо, заглядывая в глаза.
— Для тебя я всегда свободен, — улыбнулся он и поцеловал меня в висок. Коротко, почти невесомо, но так по-родному, что у меня сжалось сердце.
Я протянула ему паспорт.
— Что это? — спросил он, беря документ.
— Открой, — ответила я.
— Точно, ты же долго не могла наконец-то поменять паспорт, — усмехнулся он, принимая из моих рук новенькую красную книжицу. Вероятно, даже не подозревал, что его ждёт внутри. Он думал, я просто обновила документ — просроченный, с девичьей фамилией, с моим старым фото, где я ещё не была его женой.
Он взял паспорт, небрежно — одной рукой, второй продолжал гладить меня по колену — и открыл страницу с данными и фотографией. Я видела, как его пальцы замерли. Как взгляд скользнул по строчке «Фамилия», прочитал, остановился, перечитал снова. Щелчок. Тишина. Риндо застыл, как изваяние.
— Ты шутишь, Нана, — он перевёл на меня взгляд. В его глазах застыло что-то нечитаемое — недоверие, надежда, страх, что это розыгрыш, что я сейчас рассмеюсь и скажу: «Обманула, дурачок». Поэтому он переспросил. Почти умоляя.
— Нет, — сказала я твёрдо и вложила в это простое слово всю свою решимость. — Я наконец-то взяла твою фамилию.
Он не закричал. Не засмеялся. Не сказал ничего. Просто посмотрел на меня долгим, тяжёлым, нечитаемым взглядом — а потом его рука взметнулась, перехватила меня за талию, притянула к себе, и он поцеловал меня. Так, что, если бы не его пальцы, впившиеся в мою спину, я бы завалилась назад. В голове зашумело, в ушах зазвенело, ноги подкосились.
Он целовал меня жадно, глубоко, почти грубо — так, будто хотел убедиться, что я настоящая. Не сон. Не иллюзия. Что я здесь, рядом, с его фамилией в паспорте, с его кольцом на пальце, с его любовью в сердце. Я отвечала — не сдерживаясь, не играя, не притворяясь. Плевать на бумаги, на работу, на чёртову усталость. Плевать на всё. В этот момент был только он. Только я. И этот поцелуй — долгий, как наше будущее.
Когда он наконец отстранился, я едва дышала. Губы горели, в груди разливалось тепло.
— Неужели это случилось, — произнёс он, сажая меня полностью на свои колени. Его руки — сильные, тёплые, привыкшие держать оружие — сейчас держали меня так нежно, будто я была чем-то хрупким, бесценным. — Наконец-то моя кошечка взяла мою фамилию. Как же я долго этого ждал, маленькая.
Я положила руки ему на плечи — широкие, сильные, такие родные — и смотрела в его глаза. В них, как в зеркале, отражалась я сама: растрёпанная, счастливая, с влажными от слёз ресницами. Боже, сколько нежности было в его взгляде — я готова была растаять, раствориться, исчезнуть в этой бесконечной тёмной глубине, которая смотрела на меня с такой любовью, что у меня перехватывало дыхание.
— Ты рад? — спросила я, хотя ответ знала заранее. Я видела его улыбку, слышала его дыхание, чувствовала, как его пальцы впиваются в мою талию, будто он боялся, что я исчезну.
Он не ответил сразу. Просто смотрел — долго, внимательно, изучающе. Будто видел меня впервые. Будто хотел запомнить каждую чёрточку, каждую родинку, каждый изгиб.
— Ты даже не представляешь насколько, — он снова поцеловал меня, и я почувствовала в этом поцелуе всё: и благодарность, и облегчение, и ту самую, глухую, невысказанную нежность, которую он прятал за маской цинизма и безразличия. Уже более глубоко — так, что земля ушла из-под ног, а время остановилось. Его руки легли на мои бёдра, нежно поглаживая их, и пальцы — горячие, чуть шершавые — чертили круги на тонкой ткани капроновых колготок.
Я выдохнула ему в губы, и этот выдох растворился в поцелуе. Голова кружилась, мысли путались, но было одно, главное, что держало меня здесь, в реальности — его руки. Его дыхание. Его сердце, которое билось так сильно, что я чувствовала его даже через одежду.
Я не заметила, как его пальцы пробрались под юбку. Мы целовались — медленно, тягуче, растворяясь друг в друге — а его руки тем временем жили своей, отдельной жизнью. Скользнули по бедру, замерли на секунду, будто спрашивая разрешения, а потом накрыли самое чувствительное место. Нажали на клитор. От неожиданности я простонала ему в губы — громко, сдавленно, и почувствовала, как он расплывается в улыбке. Прямо в поцелуе. Этот самодовольный, наглый, любимый мужчина.
— Рин... — простонала я, чувствуя, как его пальцы медленно кружат на моём клиторе. Голос сорвался, превратился в хриплый, полузадушенный шёпот, потому что дыхание перехватило, а в груди разлился горячий, тягучий ком. Я вцепилась в его плечи, боясь, что если отпущу, то упаду, растворюсь, исчезну в этом бесконечном, сладком наваждении.
Он не торопился. Не давил. Не ускорялся. Просто водил пальцем по кругу — иногда нажимая сильнее, иногда почти отпуская, заставляя меня выгибаться, вжиматься в его ладонь, скулить от нетерпения. Риндо знал моё тело лучше меня самой. Знал, где прикоснуться, чтобы я замерла. Где нажать, чтобы застонала. Где замедлиться, чтобы начала умолять.
— Нравится? — спросил он, и в его голосе угадывалась лёгкая, самодовольная усмешка.
— Ты... ты козёл, — выдохнула я.
— Но ты же не останавливаешь меня.
— Не могу.
— Потому что не хочешь.
— Потому что люблю, — поправила я.
Он наклонился, поцеловал меня в уголок губ.
— Пожалуйста, Рин... — заскулила я, стараясь прижаться к его ладони сильнее. Бёдра двигались сами, вжимались в его пальцы, искали большего, ловили каждое движение. Он делает это всё специально. Чтобы я умоляла. Чтобы смотрела на него снизу вверх влажными глазами и просила. Но он бы не делал этого, если бы не знал, что мне нравится. Если бы не чувствовал, как моё тело откликается на каждое его прикосновение.
Я вцепилась в его плечи, зарылась пальцами в ткань рубашки, потянула на себя. Нужно было быть ближе. Гораздо ближе.
— Пожалуйста, что? — улыбнулся он. И эта улыбка — самодовольная, наглая, любимая — заставила меня застонать от бессилия.
— Помоги мне кончить, Рин... — прошептала я ему на ухо, провела губами по мочке, чувствуя, как он вздрагивает. — Пожалуйста.
— Вот так, — он нажал сильнее, быстрее, и я закричала.
Крик утонул в поцелуе — он накрыл мои губы своими, заглушая, забирая себе. Я таяла, выгибалась, ловила воздух ртом, но не могла вдохнуть — только чувствовать его руки, его губы, его дыхание.
Риндо перевернул нас, усадил меня на диван, а сам опустился передо мной на колени. Медленно, с какой-то почти пугающей неспешностью, он принялся стягивать с меня колготки. Пальцы скользили по бёдрам, задерживались на каждом сантиметре, дразнили, мучили, сводили с ума. Я уже была на грани — ещё минута, и я сорвалась бы, закричала, захныкала, потребовала продолжения. Но он словно не замечал моей нетерпеливости. Или замечал, но получал от этого удовольствие.
— Рин... — выдохнула я, вцепившись в край дивана.
— Что? — он поднял голову, и в его глазах плясали чёртики. Самодовольный, наглый, любимый.
— Не мучай.
— А ты хотела, чтобы я был быстрым? — усмехнулся он.
— Да!
— А я хочу наслаждаться, — он снял колготки, отбросил их в сторону и поцеловал мою коленку.
Он стянул с меня юбку — медленно, почти невесомо, и я даже не заметила, как ткань скользнула по ногам, упала на пол. Остались только тонкие трусики — последняя преграда, последний намёк на стыд. Но Риндо не остановился. Он подцепил край пальцами, потянул вниз, и я помогла ему — приподняла бёдра, позволяя снять и их.
Я осталась обнажённой. Перед ним. На диване. С распалённым, ждущим телом, которое уже не могло терпеть.
Он раздвинул мои ноги шире — властно, без лишних слов, — и я подчинилась. Откинулась на спинку, вцепилась в подлокотники, закусила губу. Он смотрел на меня — на моё самое сокровенное место — и в его глазах горел такой голод, что у меня перехватило дыхание.
А потом он уткнулся лицом между моих ног, и его язык коснулся клитора.
Я закричала. Не от боли — от неожиданности, от остроты ощущений, от того, что он не предупредил, не спросил, просто взял — своё. Его язык двигался медленно, выписывая круги, дразня, нажимая, отступая. Я выгибалась, вжималась в его лицо, хватала ртом воздух, но не могла насытиться.
— Рин! — простонала я.
— М? — он не отрывался.
— Пожалуйста... быстрее...
Он усмехнулся — я почувствовала вибрацию на коже — и ускорился. Пальцы впились в мои бёдра, не давая дёргаться, прижимая к дивану. Я забилась в его руках, застонала громче, и он стонал в ответ — низко, хрипло, заставляя меня сходить с ума.
Оргазм накрыл меня внезапно — как волна цунами, как обрыв моста, как падение в бездну. Я вскрикнула, выгнулась дугой и потерялась во времени. Не знала, сколько это длилось — секунды, минуты, вечность. Ощущала только его язык, его руки, его дыхание.
— Довольна? — спросил он, поднимая голову.
— Не то слово, — выдохнула я.
— Одним раундом ты не отделаешься сегодня, Хайтани, — произнёс он, поднимаясь с колен, и в его голосе слышалась та самая, знакомая усмешка — самодовольная, наглая, от которой у меня всегда подкашивались колени. — Тебе моя фамилия идёт больше, чем мне.
Он стоял передо мной, возбуждённый, растрёпанный, с влажными губами — и смотрел так, будто я была единственной женщиной на земле. Будто весь мир сузился до размеров этой комнаты, этого дивана, этого момента. Я смотрела на него снизу вверх — всё ещё обессиленная после оргазма, но уже готовая к новой волне.
Риндо подхватил меня под поясницу — сильно, уверенно, будто я ничего не весила — и перевернул, положив на живот. Я ахнула от неожиданности, уткнулась щекой в прохладную ткань дивана, вцепилась пальцами в подушку. Сердце колотилось где-то в горле, по телу разливался жар.
Он положил руку мне на поясницу, придерживая, а второй нажал между лопаток, заставляя прогнуться сильнее. Я приподнялась на коленях, подчиняясь. За спиной звякнула пряжка ремня — он расстёгивал брюки, и этот звук — резкий, металлический — будоражил сильнее любых слов.
— Прости меня, Нана, — прошептал он, входя в меня. Медленно, осторожно, будто боялся причинить боль. С губ сорвался громкий стон — я не сдержалась, не смогла, потому что каждое движение отзывалось в теле молнией, потому что он заполнял меня не только телом, но и собой. — Обещаю, я брошу пить.
Я замерла. Слова ударили сильнее, чем его руки, чем его губы, чем его дыхание на шее. Он никогда не извинялся. Никогда не обещал. Никогда не признавал слабость. А сейчас — стоял на коленях, прижимался ко мне сзади, шептал в затылок, и голос его дрожал.
— Рин... — выдохнула я.
— Какая же ты узкая, боже мой, — простонал он мне в шею, касаясь своей грудью моей спины. Горячей, влажной, прилипающей к коже. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, громко, где-то между моими лопатками.
Он замер на секунду, давая мне привыкнуть. Я вцепилась в подушку, закусила губу, стараясь не закричать. Внутри всё горело, пульсировало, требовало движения, но он не спешил — ждал, когда моё тело перестанет дрожать.
— Тише, — он провёл рукой по моему животу, погладил, успокаивая. — Тише, кошечка. Я здесь. Я рядом.
— Двигайся, — попросила я. — Пожалуйста.
Он начал двигаться — медленно, осторожно, боясь причинить боль. Я выгибалась навстречу, отталкиваясь коленями от дивана, вжималась в него задом, требуя большего.
Он ускорился, одной рукой сжал моё бедро, второй — грудь. Я застонала, откинула голову назад, прижимаясь к нему затылком. Он вбивался в меня жёстко, глубоко, почти грубо. Я кричала, не стесняясь, царапала диван, сбивала подушки.
Оргазм накрыл нас одновременно — с криками, с дрожью, с ощущением полного растворения друг в друге.
Я свалилась обессиленная на диван — руки и ноги не слушались, голова кружилась, где-то в груди всё ещё пульсировало отголоском недавнего удовольствия. Диван был мягким, тёплым, таким родным, что я готова была заснуть прямо здесь, не двигаясь, не открывая глаз. Но Риндо не позволил.
Он подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила — и понёс в спальню. Я прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся сердце, как его руки — сильные, надёжные — держат меня, не давая упасть.
— Какая-то слабенькая сегодня, — фыркнул он, и в голосе его послышалась усмешка. — Два раунда всего продержалась.
Он поцеловал меня в лоб — нежно, почти невесомо, и я почувствовала, как внутри разливается тепло.
— Ну извини, ты стал чаще забывать про меня, — фыркнула уже я. Слова вырвались прежде, чем я успела их обдумать. Внутри кольнула та самая, знакомая боль — не острая, а ноющая, тягучая, которая поселилась в груди с тех пор, как он начал пропадать, задерживаться в баре, возвращаться под утро.
Я отвернулась, уткнулась носом в подушку, чтобы он не видел, как дрожат губы. Глупо. Ребенчество. Я — взрослая женщина, жена, должна уметь прощать. Но иногда так хотелось, чтобы он просто был рядом. Не по графику, не по остаточному принципу, а потому что сам хочет.
— Прости, Нана. Обещаю, такого больше не повторится, — его голос был тихим, непривычно мягким. Он говорил редко, почти никогда не извинялся, а если и произносил эти слова, то в них верилось с трудом.
Но сейчас я хотела верить. Потому что иначе — зачем всё это? Зачем любовь, брак, семья, если нет доверия?
Он уложил меня на нашу кровать, помог устроиться поудобнее, заботливо поправил одеяло. Лёг рядом и притянул к себе.
— Ты меня не простила, — сказал он, и это был не вопрос.
— Простила, — ответила я, уткнувшись носом в его грудь. — Давно.