42.
Сильно пышную свадьбу мы не стали играть. Даже обсуждать не пришлось — Риндо сам всё решил, а я только кивнула. Во-первых, на это не было времени: работа, задания, куча бумаг, которые невозможно отложить. Во-вторых — и это главное — любое публичное торжество было бы опасно. Для меня. Для него. Для всех, кого мы могли бы позвать.
Если бы противники Бонтена узнали о свадьбе, они бы не упустили возможности испортить её. Или того хуже — превратить в кровавую бойню. Риндо сказал об этом спокойно, буднично, как о погоде. А я сжала его руку и ответила: «Да, ты прав». И мы оба знали, что это не паранойя, а реальность.
На росписи присутствовали только Ран, Санзу, Какучо и Коконой. Четыре человека. Самых близких. Самых надёжных. Тех, кто прикрывал бы нам спины, если бы кто-то посмел напасть. Охрана стояла на улице — молчаливая, незаметная, но готовая к чему угодно.
Мы зашли в маленький зал ЗАГСа — без цветов, без шаров, без толпы гостей. Сотрудница посмотрела на нас, на наши серьёзные лица, на пиджаки, под которыми угадывалось оружие, но промолчала. За годы работы она видала всякое.
Конечно, когда я была маленькой девочкой, я мечтала о дорогой свадьбе. О пышном белом платье со шлейфом, о фате, о букете пионов, о лимузине, о ресторане с видом на океан. Я мечтала о торте в три яруса, о первом танце молодожёнов, о фейерверке.
Но это было в другой жизни. В той, где я не знала Бонтена. В той, где не было крови, выстрелов и страха за тех, кто рядом.
Сейчас я стояла в белом костюме — строгом, элегантном, совсем не похожем на то платье, которое рисовало моё детское воображение. Рядом — мужчина в чёрном костюме, с тёмными глазами, в которых было всё: любовь, защита, будущее.
— Готова? — спросил он.
— Да, — ответила я.
— Не передумаешь?
— Никогда.
Он улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которая предназначалась только мне. И мы подошли к стойке.
Сотрудница что-то говорила — о любви, о верности, о совместном будущем. Я слушала вполуха, смотрела на его профиль, на то, как он сжимает мою руку. Наши пальцы переплелись, и в этом жесте было больше смысла, чем в любых словах.
— Клянётесь ли вы, Нанами?
— Клянусь, — сказала я.
— Клянётесь ли вы, Риндо?
— Клянусь, — ответил он.
Мы расписались. Поставили подписи в толстой книге. Сотрудница поздравила, вручила свидетельство.
Фамилию его я, конечно же, не взяла. Из вредности. Потому что хотела видеть, как он кривится. Но вслух, разумеется, аргументировала совсем другим — и куда более убедительным. Сказала, что это опасно. Что любая связь между мной и Бонтеном делает меня мишенью. А если я ещё и фамилию Хайтани возьму, то враги поймут: я — не просто сотрудник, а нечто большее. Слабое место. И будут бить в эту точку.
Риндо, конечно, расстроился. Я видела это по его глазам, по тому, как он сжал челюсть, как дёрнулся кадык, когда я сказала: «Пока нет». Он хотел возразить, хотел сказать что-то вроде «я защищу» или «никто не посмеет», но промолчал. Потому что сам знал — я права.
— Но ты когда-нибудь возьмёшь? — спросил он.
— Когда-нибудь — да, — ответила я. — Когда мы выйдем из игры.
— Мы никогда не выйдем из игры, — сказал он.
— Тогда, возможно, никогда, — я пожала плечами. — Но я твоя жена. Это главное.
Он вздохнул, покачал головой, но улыбнулся.
— Почему мне в жёны досталась змея? — произнёс он, и в его голосе не было обиды — только тёплая, чуть усталая нежность. Уголки губ дрогнули в улыбке, когда он поцеловал меня в самый уголок губ, — коротко, быстро, будто ставил печать. Я почувствовала, как что-то теплое разливается в груди.
— Можем развестись, пока далеко не уехали, — фыркнула я, стараясь не улыбнуться.
— Поздно, — он сжал мою талию, притянул ближе. — Ты уже подписала. Ты моя. Навсегда.
— Скажи ещё "арестована", — буркнула я.
— Арестована, — серьёзно кивнул он. — Мной. На пожизненное.
Наверное, в этот момент я поняла, что никакая пышная свадьба мне не нужна. Потому что всё это — белое платье, фата, тысяча гостей — не более чем картинка. Красивая, но пустая. А за моей спиной стоял мужчина, который вытирал мои слёзы. Который связал меня скотчем, чтобы я не выпрыгнула из машины. Который перевернул небо и землю, но добился моего «да».
Я всегда думала, что хочу громкого торжества. Чтобы все видели, что меня любят. Чтобы все завидовали. Чтобы никто не сомневался — я достойна счастья. Но сейчас, стоя в скромном белом костюме, без букета, без гостей, без оркестра, я ощущала себя самой счастливой женщиной в мире.
Конечно, я понимала: о той семье, которую мечтала построить с детства, я могла забыть. Той — правильной, безопасной, со счастливыми лицами на воскресных обедах и детьми, которые не знают, что такое пистолет. Это, конечно, невероятно обижало. Каждый раз, когда я видела в парке маму с коляской или читала в новостях про многодетных родителей, внутри что-то больно сжималось. Я завидовала им. Той жизни, которой у меня никогда не будет.
Ещё когда я была маленькой, я хотела завести крепкую семью, в которой каждый её член мог положиться на другого. Я представляла себе большой дом с садом, мужа, который приходит с работы и целует в щёку, детей, которые бегают по газону. Я хотела быть хорошей матерью. Не строгой, не идеальной — просто любящей. Той, которая всегда рядом.
— О чём задумалась? — спросил Риндо, когда мы ехали домой. Его голос был спокойным, расслабленным — он вёл машину одной рукой, другую держал на моём колене, пальцы лениво гладили ткань брюк. Мы возвращались после свадебного ужина — тихого, почти семейного. Внутри всё ещё было тепло, но где-то на дне закипала горечь.
— О детях, — выдохнула я.
Он замолчал. Я почувствовала, как его пальцы замерли, а потом сжались — так сильно, что ткань натянулась, затрещала. Я видела, как сжались его челюсти, как побелели костяшки на руле. Он смотрел на дорогу, но взгляд был пустым — стеклянным. Я пожалела, что сказала. Но слово не воробей.
— Прости, Нана, — тихо начал он, и в его голосе появилась глухая, неподъёмная тоска. — Я очень хотел быть хорошим мужем и папой. Но папой я, вероятно, вовсе не смогу стать, как бы ни хотел этого.
— Да, я понимаю это, Рин. Поэтому не злюсь на тебя. Просто так... так больно, — мой голос дрогнул, и я почувствовала, как слёзы подступают к горлу, обжигают, рвутся наружу. — Когда вижу в парке мамочек с колясками или как целые семьи гуляют на праздниках или выходных. Смотрю и завидую. Белой, острой, невозможной завистью. Потому что у них есть то, чего у нас никогда не будет.
Мы остановились около нашего подъезда. Он заглушил двигатель, и в салоне повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом. Я не могла смотреть на него. Не могла говорить. Могла только плакать. Молча выйти из машины, чувствуя, как ноги подкашиваются. Холодный ночной воздух обжёг лицо, но слёзы не высохли — они текли и текли, и я не могла их остановить.
Риндо вышел следом. Подошёл. Притянул меня к себе. Сильно, почти грубо. Позволил уткнуться в свою грудь, спрятать лицо, не показывать эту слабость — хотя он и так всё видел. И я разрыдалась. В голос. Навзрыд. Как маленькая девочка, у которой отобрали мечту.
— Не плачь, Нана, прошу тебя, — я слышала, как надломился и его голос. Как сжалось всё внутри него — этого сильного, несгибаемого мужчины, который никогда не показывал слабости. Он просил меня, а не приказывал. И это было страшнее любых угроз.
Я понимала: ему тоже тяжело. Человек, который является авторитетом преступного мира, который мог достать хоть звезду с неба ради меня и положить всю Японию к моим ногам, — не мог исполнить мою маленькую мечту. Не мог построить со мной семью. Просто семью. Самую обычную. Спеленатого младенца в коляске и воскресные обеды втроём. С игрушками, разбросанными по полу, и первым словом «папа».
Смешно, да? Жена верхушки преступной организации плачет из-за того, что у неё не будет детей. А её муж — король криминального мира — не может ей помочь. Потому что закон в этой вселенной другой. Потому что дети в Бонтене — это не радость, а уязвимое место. Слабость, которую используют враги. Заложники, которые будут ждать своей участи в запертом подвале.
— Хочешь, мы заведём котёнка? Или щеночка? — шептал он, прижимая меня к себе так крепко, будто боялся, что я рассыплюсь. И я действительно чувствовала себя на грани. — Я сделаю ради тебя всё, Нана. Только не плачь, я тебя умоляю.
Я слышала надрыв в его голосе. Тот самый, который он прятал от всего мира. Который принадлежал только мне. Он умолял. И внутри меня что-то дрогнуло. Боль отпустила — не ушла, но сжалась, свернулась в комок, давая мне сделать вдох.
Я подняла на него глаза — заплаканные, опухшие, должно быть, нелепые. А он смотрел на меня так, будто я была самым ценным, что у него есть. Единственным сокровищем в этом грязном мире.
— Котёнка? — переспросила я, и мой голос сел.
— Котёнка, — кивнул он. — Или щенка. Хочешь, заведём лошадь? Построим конюшню, купим тебе арабского скакуна. Я сделаю всё, что ты захочешь. Только не плачь, Нана. Сердце разрывается.
Я почти улыбнулась. Почему-то в его устах это не звучало смешно. Он действительно мог. Построить конюшню, купить лошадь, подарить луну с неба. Всё, кроме одного. Но я уже не злилась. Не обижалась.
И на следующий день, когда я проснулась, у меня под боком лежал не Риндо. Я потянулась к его половине кровати — привычно, спросонья, ожидая наткнуться на тёплое тело, упругую кожу, крепкие мышцы. Мои пальцы утонули в мягкой, пушистой шерсти. Я моргнула, прогоняя остатки сна, и опустила взгляд.
На подушке, свернувшись крошечным клубочком, тихо мурлыкал маленький вислоухий котёнок. Серый, с белыми лапками и огромными янтарными глазами, которые смотрели на меня с любопытством и какой-то невероятной детской верой. Он лежал на том самом месте, где обычно спал Риндо — головой на его подушке, лапкой на моей руке. Будто всю жизнь здесь и провёл.
— А ты кто такой? — прошептала я, осторожно касаясь его пальцем.
Котёнок чихнул, потёрся носом о мою ладонь и замурчал громче. Я почувнула, как к горлу подступает комок — не от боли, от нежности. Потому что на тумбочке, рядом с кроватью, лежала записка. Его записка.
«Кошечка для моей кошечки. Надеюсь, тебе понравится».
Я взяла листок, прочитала снова, улыбнулась, и слёзы — на этот раз счастливые — покатились по щекам.
— Нанами Хайтани, — произнёс из коридора знакомый голос. — Почему ты плачешь?
— Я не плачу, — я быстро вытерла щёки, но котёнок уже спрыгнул с кровати и побежал к двери. — И я не Хайтани.
Риндо вошёл в спальню с кружкой кофе и блюдцем молока. Замер на пороге, глядя, как малыш трётся о его ноги.
— Её выкинули прямо из машины. Это судьба, никак иначе, — пояснил Риндо. Он поставил кофе на тумбочку, а после опустился на корточки.
Я смотрела на него — на этого опасного мужчину, который сейчас осторожно, почти благоговейно протягивал руку к крошечному серому комочку. Котёнок зашипел, выгнул спинку, но потом всё же ткнулся носом в его пальцы.
— Ты нашёл её на дороге? — спросила я, чувствуя, как внутри разливается тепло.
— Да, — он погладил малыша по голове, и тот замурчал. — Ехали с Санзу, увидели коробку, в ней — она. Плакала так, что я не смог проехать мимо.
— Риндо Хайтани спасает котят, — я усмехнулась и покачала головой, глядя на этого жесткого мужчину, который сейчас сидел на корточках и осторожно гладил крошечного серого котёнка. Такого трогательного, что у меня сердце замирало. — Иди ко мне.
Два раза звать его не нужно. Он поднялся с пола одним плавным, кошачьим движением, положил котёнка на мои колени — малыш тут же свернулся клубочком, сунул мордочку в сгиб моей руки и замурчал — и в следующую секунду Риндо уже был в моих объятиях. Сильные руки обвили талию, прижали к его груди, горячей и твёрдой, а мои губы нашли его.
Он пах кофе и чем-то неуловимо родным — тем, от чего у меня всегда кружилась голова. Я целовала его — медленно, со вкусом, чувствуя, как тают последние льдинки в душе. Котёнок, забытый на мгновение, требовательно мяукнул и полез к нам между лицами, разрывая поцелуй.