39.
Я не трогал её целую неделю. Давал выдохнуть. Перевести дыхание. Разобраться со своими тараканами в голове. Понять — нужен ли я ей ещё. Я готов был принять любое её решение. Но, конечно, хотелось бы, чтобы она приняла нужное для меня.
Каждое утро я просыпался и первым делом брал телефон. Набирал сообщение. Стирал. Набирал заново. Отправлял.
«Люблю тебя. Скучаю».
«Ты мне нужна».
«Прости».
Она не читала. Синие галочки не загорались. Телефон молчал. И я молчал. Ждал. Надеялся.
Потом я начал отправлять цветы. Белые розы — те, что она любила. С записками. Короткими. Тёплыми.
«Ты — моё утро».
«Без тебя нет смысла».
«Я жду».
И вот тогда она ответила. Одно слово. Всего одно. Ледяное. Окончательное.
«Прекрати».
Я смотрел на экран телефона, перечитывал это «прекрати» снова и снова, будто надеялся, что буквы сложатся в другое слово. Но нет. Они стояли на месте — чёрные, безжалостные, на белом фоне.
Я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.
— Прекрати, — повторил я вслух.
Голос прозвучал глухо, как чужой. Я провёл ладонью по лицу, чувствуя, как под кожей пульсирует усталость. И боль. Глупая, ноющая, которая не проходит уже который день.
«Она хочет, чтобы я остановился», — подумал я.
Но я не мог. Не умел. Когда я захожу на финишную прямую, я не сворачиваю. А она — мой финиш. Моя победа. Моя жизнь.
Она была первой мыслью с утра и последней — перед сном. Она была в голове и в сердце весь день, не выходя оттуда ни на секунду. Дома стало пусто. Я по привычке хотел притянуть её к себе поближе, поцеловать в шею, но с разочарованным вздохом открывал глаза и понимал: вторая половина кровати — холодная и пустая.
Я перестал нормально спать. Ворочался, сбивал простыни, просыпался в три ночи и подолгу смотрел в потолок. Рядом — ни её дыхания, ни её запаха, ни случайного прикосновения во сне. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Иногда мне казалось, что я слышу, как трещит моё собственное сердце.
Мы пересекались в Бонтене. Но она, кинув на меня ледяной взгляд, тут же разворачивалась и уходила. Даже не здоровалась. Словно меня не существовало. Как пустое место. Как тень, которую она перестала замечать.
На собраниях она садилась подальше от меня. Смотрела только на Майки, только на документы. Даже в мою сторону не поворачивалась. Игнорировала так старательно, будто я был стеклянной стеной, сквозь которую нельзя ни увидеть, ни пробиться.
Это, конечно, не ускользнуло от взгляда Такеоми. Он опять начал — подкалывал, усмехался, отпускал грязные шуточки. Раньше Нана осаживала его, иногда даже жёстко. Теперь она просто молчала. Отворачивалась. Делала вид, что её это не касается.
— Что, Хайтани, девка твоя бросила тебя? — рявкнул он как-то после собрания.
Я промолчал. Ударить его — значит, согласиться, что я слаб. А я и так чувствовал себя размазанным по стенке. Без неё — никем.
Я сломал её. Сломал мою самую милую, самую тёплую, самую родную девочку.
Вспоминаю, как она смеялась по утрам, как поправляла мне воротник перед выходом, как ругалась, когда я забывал поужинать. Как она смотрела на меня — с любовью, с нежностью, с тем самым огнём, который заставлял меня чувствовать себя живым. А теперь в её глазах — пустота. Бездна. И я сам туда её столкнул.
Я не скучал по ней. Скучают по тем, кто далеко, но есть надежда на скорую встречу. А я... я просто не жил без неё. Разница огромная, как пропасть, в которую я столкнул нас.
Дни стали серыми. Одинаковыми, пустыми, ненужными. Потеряли тот самый лучик света, который она каждое утро вносила в мою жизнь — даже не замечая этого. Просто существуя рядом.
Мне нужно было прояснить всю ситуацию. Хватит играть в молчанку, хватит прятаться по углам и делать вид, что ничего не произошло. Я хотел получить все ответы на вопросы. Хотел расставить все точки над «i». Надоело гадать, что у неё в голове, надоело смотреть на её пустой взгляд, надоело чувствовать себя призраком в собственном доме.
Я направился в её кабинет.
Шёл быстро, почти бегом. Внутри всё кипело — злость, отчаяние, надежда. И страх. Глупый, мальчишеский страх, что она прогонит. Что не захочет даже слушать.
Я вошёл, как всегда, без стука. Она подняла на меня быстрый взгляд — равнодушный, холодный, будто перед ней был не я, а пустое место. Потом вернула глаза к монитору. Пальцы продолжали стучать по клавишам.
— Если ты не по работе — уходи, — произнесла она ровно.
Я закрыл за собой дверь и направился к её столу.
— Нет, Хайтани, не подходи, — она встала со своего места, упершись ладонями в столешницу.
Я не остановился. Шаг. Ещё шаг. Расстояние между нами таяло, как прошлогодний снег под весенним солнцем. Она смотрела на меня — испуганно, зло, растерянно. Но не отступала. Не звала охрану. Не кричала. Просто стояла и смотрела.
Господи, как я хотел прижать её к себе. Вжать в стену, вцепиться в её волосы, зарыться лицом в шею, вдохнуть этот чёртов запах, от которого у меня крышу сносило. Поцеловать — так, чтобы она забыла, как дышать. Чтобы всё плохое вылетело из головы. Чтобы в ней остался только я.
Безумно сильно. До скрежета зубов, до дрожи в руках, до пульсирующей боли в груди.
Я остановился в шаге от неё. Теперь нас разделял только воздух. Горячий. Напряжённый. И я видел, как подрагивают её ресницы, как она сжимает край стола, как тяжело вздымается грудь.
— Я сказала — не подходи, — повторила она шёпотом.
— Я, конечно, твой пёс, Нана, — начал я. — Но я не могу без тебя.
Я резко притянул её к себе и впился в её губы. Она попыталась меня оттолкнуть — уперлась ладонями в грудь, замычала, дёрнулась. Я чувствовал её сопротивление всем телом, каждым миллиметром своей кожи. Она укусила меня за губу — больно, до крови. Металлический привкус разлился по языку.
Но я не собирался отстраняться.
Не сейчас. Не после того, как держал дистанцию целую неделю. Не после того, как почти сошёл с ума от мысли, что потерял её навсегда.
Я прижал её крепче. Сжал пальцы на её талии, зарылся в волосы. Поцелуй стал глубже — отчаянный, почти злой. Я хотел, чтобы она почувствовала всё: боль, раскаяние, любовь, бешеную жажду быть рядом.
Она била меня кулаками в плечи — сначала сильно, потом слабее. Её сопротивление таяло, как утренний туман под солнцем. Она вцепилась пальцами в мою рубашку — сначала чтобы оттолкнуть, потом — чтобы не упасть. А потом сдалась.
Ответила.
Я почувствовал это — как её губы расслабились, как она выдохнула мне в рот, как её руки скользнули выше, обвили шею. Она целовала меня так, будто тоже боялась отпустить. Будто всё это время ждала — ждала, когда я приду, когда не сдамся, когда сломаю эту чёртову стену между нами.
— Выходи за меня, Нана, прошу, — я опустился к её шее, оставляя на ней поцелуи.
Она вздрогнула — всем телом, будто от удара током, но позволила мне продолжать. Не оттолкнула, не замерла в ледяном молчании, а просто выдохнула — тихо, сбивчиво, и я почувствовал, как её рука скользнула в мои волосы. Не отстраняя. Принимая.
Я целовал её шею — мягко, почти невесомо, боясь спугнуть. Чувствовал, как бьётся её пульс под губами — быстро, неровно. Она не отталкивала. Не говорила «нет». Просто стояла, прикрыв глаза, и иногда вздрагивала, когда мои губы находили особенно чувствительное место.
— Выйдешь? — спросил я, желая получить утвердительный ответ.
— Нет, — её ответ заставил меня усмехнуться. Она говорила одно, но реакция её тела была противоположной: пальцы сжимались в моих волосах, дыхание сбивалось, пульс на шее бился быстро-быстро. — Уходи, Рин... до. Я ещё не простила тебя.
Её пальцы сжались крепче у корней моих волос. Не отталкивая. Наоборот — будто боялась, что я исчезну.
— Что мне нужно сделать, чтобы ты простила? — произнёс я, прикусив кожу у её ключицы, и с её губ сорвался стон.
Боже. Я думал, что умру, снова услышав её. Этот звук — такой родной, такой желанный — прошил меня насквозь, будто удар током. Я почувствовал, как внутри что-то перевернулось, сжалось, а потом — отпустило.
— Ты нечестно играешь, Хайтани, — выдохнула она, но её голос дрожал, а пальцы вцепились в мои плечи, не позволяя отстраниться.
— Зато теперь ты не злишься, — я улыбнулся, скользнул губами по её шее, чувствуя, как она выгибается, как подрагивают ресницы.
Моя рука скользнула на её ягодицу, сжала упругую плоть. Я хотел большего — хотел забраться под юбку, хотел почувствовать её кожу, хотел слышать, как она стонет снова и снова.
Но она перехватила мою руку. Боже. Как я мог забыть, что в качестве своей любимой я выбрал змею? Мою змею. Грациозную, опасную, кусачую. Такую, от которой невозможно оторвать взгляд и которую невозможно приручить до конца.
— Я же сказала — уходи, — произнесла она, и в её голосе снова появился тот самый холод, который замораживал меня заживо.
Я выпрямился, посмотрел на неё в упор.
— Скажи, что ты разлюбила меня, — произнёс я спокойно. — Скажи, что я больше тебе не нужен — и я оставлю тебя в покое.
Она замерла.
— Я тебя не люблю, — произнесла она, отведя взгляд в сторону, на стену, на окно — куда угодно, только не на меня. Голос дрожал. Кончики пальцев побелели — она сжимала край стола так, будто пыталась удержать себя на месте.
Моя улыбка, наверное, в этот момент была до ушей. Даже через боль, через эту гребаную неделю, через всё, что между нами случилось. Потому что врала Нана ужасно. Катастрофически. Я слышал ложь в каждом её слове, в каждом сбившемся вдохе, в том, как она нервно облизнула губы, когда закончила фразу.
Я опять притянул её к себе — резко, без предупреждения. Она ахнула, ударилась грудью о мою, попыталась оттолкнуть, но я уже впился в её губы. В такие родные. В такие желанные. В такие мои.
Она замерла на секунду — я чувствовал, как её тело напряжено, как кулаки упираются мне в грудь. А потом выдохнула — прямо мне в рот, и её руки бессильно опустились, чтобы через миг вцепиться уже в мою рубашку. Не отталкивая. Притягивая.
— Ненавижу, — выдохнула она в поцелуй.
— Знаю, — ответил я.
— Ты... — она попыталась сказать что-то ещё, но я не дал.
Я целовал её так, будто это был последний раз. Будто завтра не наступит. Будто весь мир сжался до одной точки — до её губ, до её дыхания, до дрожи, которая пробегала по её телу каждый раз, когда я проводил языком по её нижней губе.
Она ответила. Сначала робко — будто пробуя, не ошиблась ли. А потом — смелее, отчаяннее, так, как будто сама скучала эти семь дней.
Я отстранился первым. Тяжело дыша. Смотрел в её глаза — затуманенные, влажные, с блеском, который не имел ничего общего со слезами.
— Врёшь, — сказал я.
— Нет, — она покачала головой, но не сделала попытки отодвинуться.
— Врёшь, — повторил я. — Ты любишь меня.
— С чего ты взял? — прошептала она.
— Ты ответила на поцелуй, — я провёл большим пальцем по её припухшей губе. — Ты не оттолкнула меня. Ты всё ещё здесь.
Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом взяла мою руку, лежащую на её талии, и поднесла к своим губам. Поцеловала костяшки — нежно, почти неслышно.
— Я всё равно зла на тебя, — сказала она.
— Злись. Но не говори, что разлюбила. Не ври, Нана.
Она вздохнула, уткнулась носом мне в грудь.
— Ты мой, — сказала она.
— Всегда, — ответил я.
Я обнял её крепче. Она обняла меня.
Внутри наконец-то стало теплее. Даже несмотря на то, что она ещё злилась. Даже несмотря на то, что впереди было много разговоров и слёз.
Она была рядом. И я ни за что на свете её больше не отпущу.
— Я всё ещё обижена, — прошептала она, прижимаясь ко мне ближе. Сама прижималась. Говорила одно, а делала другое. Моя змея.
— Плевать, — ответил я, зарываясь носом в её волосы. — Я сегодня заберу тебя домой.
— Хайтани, нет! — она уперлась ладонями мне в грудь, но даже не пыталась оттолкнуть — так, символически. Для порядку.
— Хайтани, да, — усмехнулся я, сжимая её крепче.
— Ты не можешь просто так ворваться и забрать меня! — она подняла голову, посмотрела на меня возмущённо. Глаза блестели, щёки горели, губы припухли после поцелуя. Боже, какая же она красивая, когда злится.
— Могу, — ответил я. — И сделаю это. Прямо сейчас.
— Я не поеду.
— Поедешь.
— Риндо!
— Нанами, — передразнил я. — Хватит спорить. Ты устала. Ты не спала нормально неделю. Ты заслужила нормальную ночь. В нормальной кровати. Со мной.
— С тобой — это не «нормально», — фыркнула она.
— А с кем? — прищурился я.
— Ни с кем, — она отвела взгляд. — Я вообще ни с кем не хочу спать.
— Врёшь, — я поцеловал её в висок. — Ты хочешь спать только со мной. Потому что без меня тебя мучают кошмары.
Она замерла.
— Откуда ты знаешь? — прошептала она.
— У нас одни кошмары на двоих, Нана, — ответил я. — Я тоже без тебя не сплю.
Она молчала долго. Смотрела куда-то в сторону, кусала губу. Я ждал.
— Нет, Хайтани. Привыкай к тому, что не всё в этой жизни даётся легко, — фыркнула она и выбралась из моих объятий, возвращаясь за своё рабочее место.
Ну какая стерва, господи. Я смотрел, как она поправляет юбку, одёргивает блузку, убирает волосы за уши — и внутри всё кипело. Хотелось схватить её снова. Прижать к себе. Унести отсюда к чёртовой матери. Чтобы никто не видел, не трогал, не отвлекал.
Я выдохнул. Глубоко. Шумно.
— Будь по-твоему.
Конечно же, я так сказал для галочки. Потому что на самом деле внутри всё кричало: «Ничего не будет по-твоему! Ты моя! Ты поедешь домой! Ты ляжешь в мою постель! Я буду держать тебя всю ночь, и никто, слышишь, никто не посмеет встать между нами!»
Но вслух я этого не сказал. Потому что она была права: в последнее время я слишком много решал за неё. И теперь пришло время платить.