40.
Как только я освободился, то сразу поехал к Нане. Я обещал ей, что заберу её домой, а я своё слово держу. Даже если эта упрямица будет брыкаться и говорить «нет». Мне уже было плевать на её «нет». Я достаточно долго ждал, давал ей пространство, воздух, время подумать. Всё. Закончили.
Я сломал магнит железной двери подъезда, потому что если я позвоню в домофон, она меня точно не пустит. Слишком упрямая, слишком злая, слишком обидчивая. Но сегодня я настроен решительно. Хватит игр в кошки-мышки.
Поднявшись на её этаж, я постучал — громко, уверенно, настойчиво. За дверью послышались шаги, а после затихли. Я знал, что она там. Стоит, прислушивается, смотрит в глазок.
— Хайтани, я тебе не открою! — раздался её голос спустя мгновение. Знакомый, колючий, но не злой. Уставший.
Я закатил глаза. Она могла быть такой предсказуемой — в своей неуступчивости, в своём желании поставить меня на место. Но сегодня не тот день, когда я готов играть по её правилам.
Я достал пистолет из кобуры. Снял с предохранителя. Щелчок получился громким — намеренно. Чтобы услышала. Чтобы поняла: я не шучу.
— Нана, либо ты открываешь сама, либо я выбью эту дверь к чертям собачьим, — сказал я спокойно, почти буднично. — Но учти, если я её выбью, то моё расположение духа будет не самым лучшим.
Тишина. Я слышал её дыхание — прерывистое, нервное. Она думала. Взвешивала. Решала.
— Ты врёшь, — сказала она.
— Проверь.
Ещё пару секунд — и щелкнул замок. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели — её глаз, настороженный, изучающий, но с той самой искоркой, которую я так любил.
— Убери пистолет, — потребовала она.
— Уберу, когда ты снимешь цепочку.
— Я не хочу тебя впускать.
— Я здесь, потому что хочу быть. Открой.
Она колебалась. Я ждал. Молча.
— Взрослый человек, а ведёшь себя как... — она не договорила, сняла цепочку и распахнула дверь.
Я убрал пистолет, улыбнулся.
— Как? — спросил я.
— Как мудак, — ответила она, отступая в квартиру.
— Я уже понял это, Нана. Собирайся и поехали домой, — устало ответил я, проходя вглубь квартиры. Ноги сами несли меня туда, где пахло ею. Где каждая вещь напоминала о том, что она всё ещё моя — даже если пока не хочет это признавать.
Она упёрлась плечом о стену, скрестив руки на груди. Вся такая неприступная, недотрога. Будто не она несколько минут назад отвечала на мои поцелуи. Будто не вцеплялась пальцами в мою рубашку.
Но я видел. Я всё видел.
На ней была пижама — короткие спальные шорты с бантиком и майка на тонких бретельках. Простая, почти невинная. И в то же время чертовски соблазнительная. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, но несколько непослушных прядей выбились и падали на лицо. Без косметики, без защиты, без брони — настоящая. Моя.
Я остановился в шаге от неё, провёл взглядом по её плечам, по ключицам, по ложбинке между грудью, которую майка почти не скрывала.
— Да не поеду я никуда, — фыркнула она, скинула мою руку с плеча, развернулась и направилась в свою комнату.
Я тяжело выдохнул. В принципе, я предполагал, что так и будет. Знал. Понимал. Она упрямая — чего уж там. Но сдаваться я не хотел. Не сейчас. Не после того, как прошёл через эту чёртову неделю без неё.
Я последовал за ней. Вошёл в спальню, когда она уже взялась за дверь, чтобы закрыться. Перехватил её за талию — и одним движением закинул себе на плечо.
— Риндо, что ты, сука, творишь?! — завопила она, забилась, как тигрица. Её кулаки заколотили по моей спине, ноги дёрнулись, пытаясь вырваться. — Отпусти! Отпусти, придурок! Я не шучу!
— А я — да? — спокойно ответил я, придерживая её одной рукой за бёдра, чтобы не соскользнула. — Я тоже не шучу, Нана. Ты едешь домой.
— Я не хочу в твой дом! — она ударила меня по лопатке — больно, со всей дури.
— Наш дом, — поправил я.
— Нет! Больше нет!
Я направился к выходу из квартиры, схватил её пальто, висевшее на вешалке, и накинул ей на плечи поверх пижамы. Всё-таки на улице не май месяц. И даже если она сейчас ненавидит меня, я не позволю ей заболеть из-за собственной глупой гордости.
— Я сама, — она попыталась скинуть мои руки, но я только плотнее закутал её в ткань.
— Упрямая, — пробормотал я, ловко застёгивая верхнюю пуговицу.
— А ты — наглый. И бесцеремонный.
— Твои комплименты сегодня особенно щедры, — усмехнулся я, подхватывая её за талию и выводя в подъезд.
Она попыталась вырваться, но я уже не обращал внимания на её сопротивление. Дверь подъезда мы прошли молча — соседи, наученные предыдущим опытом, не высовывались. На улице ветер ударил в лицо, холодный, колючий, но я видел, как она невольно поёжилась и сама натянула пальто. Значит, не зря старался.
— Садись, — я открыл перед ней дверцу машины.
— Не хочу.
— Не обсуждается.
Она села, но с таким видом, будто я её силой заталкиваю. Хотя, впрочем, так и есть.
Я занял место водителя, завёл двигатель и включил печку на полную. Она отвернулась к окну, обхватила себя руками. Маленькая, злая, уставшая, но всё равно чертовски желанная.
Я подумал, что она наконец-то сдалась и готова ехать домой. Что эта чёртова полоса сопротивления осталась позади. Но нет. Я забыл, что она у меня сумасшедшая. С головой у неё точно проблемы. И, кажется, с моей — тоже.
Когда мы выехали на главную дорогу, набирая скорость, она вдруг резко отстегнула ремень — одно движение, короткое, почти неуловимое — и потянулась к ручке двери.
— Нана, что ты... — начал я, но не успел закончить.
Дверь распахнулась. Холодный ветер ворвался в салон, и я увидел, как её волосы разметались, как она подалась вперёд, к открытому проёму, к пустоте.
Сердце ухнуло куда-то вниз. Не думая ни секунды, я резко выкрутил руль вправо, вдавил педаль тормоза в пол. Машина заскользила, визжа шинами, но я не отпускал её — вцепился в её плечо, рывком притянул к себе, зажимая в тиски.
— Ты... ты с ума сошла?! — закричал я, задыхаясь.
Она не сопротивлялась. Просто замерла, глядя на темноту за окном.
— Отпусти, — сказала она тихо, и этот голос, спокойный до жути, заставил меня взбеситься окончательно.
— Ты хоть понимаешь, что если бы я не успел, ты бы подохла?! — закричал я, тряся её за плечи. — А если бы сзади кто-то ехал?! Если бы я не затормозил?! Если бы...
Я не мог дышать. В груди всё сжалось, перед глазами поплыло. Я видел её — живую, целую, дико испуганную, но живую. И меня колотило так, как не колотило даже под пулями.
Боже, как я испугался за неё. Не за себя, не за дорогую иномарку, не за то, что подумают люди. А за эту чёртову идиотку, которая решила мне что-то доказать. Которая чуть не выбросилась из машины, потому что я, видите ли, слишком настойчивый. Потому что напугал. Потому что... Да какая разница почему?!
Я отпустил её, полез в бардачок, достал скотч. Глотонул воздуха, чтобы не сорваться окончательно, потом схватил её руки и начал заматывать.
— Нет, Рин! Прекрати! — завопила она, забилась, попыталась вырваться. Но куда ей — я был зол, напуган, вцеплен в неё мёртвой хваткой.
— Не дёргайся, — прорычал я, продолжая наматывать липкую ленту на её запястья.
Она пыталась вырваться — дёргалась, извивалась, била меня коленкой. Попала пару раз. Больно. Но я даже не вздрогнул. Закончив с руками, я перехватил её лодыжки и, игнорируя отчаянные попытки вырваться, начал заматывать скотчем и их. Туго, виток к витку.
— Я сейчас буду кричать, — предупредила она, тяжело дыша. Глаза полыхали яростью.
Я поднял на неё взгляд — на её покрасневшее лицо, на растрёпанные волосы, на вздымающуюся грудь. Злая.
Оторвал маленький кусочек скотча и, не говоря ни слова, заклеил ей рот.
Она замычала — гневно, оскорблённо — забилась с новой силой, но я уже не обращал внимания. Просто прижал к себе, не давая навредить себе или мне.
— Тш-ш-ш, — тихо сказал я, прижимая её голову к своей груди. — Ты меня слышишь? Всё будет хорошо. Но сейчас ты будешь слушать меня. Просто слушать.
Она дрожала. Я чувствовал, как её тело мелко трясётся — от ярости, от обиды, от страха. Но не от холода. Я держал её крепко, перебирал волосы, гладил по спине.
— Я не причиню тебе вреда, — продолжил я. — Но я не позволю тебе причинить вред себе. Ни сейчас, ни когда-либо. Даже если ты меня возненавидишь.
Она закрыла глаза. Слёзы потекли по щекам.
Я вытер их большим пальцем.
— Никогда больше так не делай, — сказал я. — Я чуть не умер от страха.
***
Pov Nanami.
Ладно, я, конечно же, не собиралась выпрыгивать из машины на ходу. Я ещё не настолько сумасшедшая. Честно. Просто хотела его позлить. Совсем чуть-чуть. Чтобы понял, что я не игрушка, которую можно хватать, связывать и увозить куда-то против моей воли.
Я думала, он затормозит, испугается, начнёт меня уговаривать сесть обратно. Ну, знаете, как в кино: "Милая, пожалуйста, закрой дверь, я всё сделаю, что скажешь". А он... он просто успел схватить меня. И нажал на тормоз. Резко. Так, что машину занесло.
А потом закричал. По-настоящему. Я никогда не видела его таким. Не злым, не яростным — испуганным. Его голос дрожал, руки тряслись, когда он тряс меня за плечи и орал что-то про смерть и про то, что я идиотка. Я смотрела в его глаза и видела там такой ужас, что мне самой стало страшно.
«Что я наделала?» — пронеслось в голове.
Он связал меня. Честно, по-настоящему, скотчем. Я хотела возмутиться, ударить его, закричать, но внутри всё схлопнулось в тугой, болезненный комок. Я не ожидала, что он так отреагирует. Я не ожидала, что мне станет его так жаль.
Из-за этого я и заплакала. Не от боли, не от обиды, не от страха за себя — от страха за него. За то, что сделала ему больно. За то, что он сейчас чувствует себя беспомощным. За то, что я сама — дура, которая перегнула палку, пытаясь доказать свою независимость.
Он привёз меня домой. Опять подхватил на руки — но теперь не на плечо, не как куль с мукой, а осторожно, почти нежно. Я прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — всё ещё слишком быстро, всё ещё не отошёл от испуга. Хотелось замурчать, как кошка, прижаться сильнее, забыть про эту дурацкую ссору, про эту неделю одиночества и боли.
Но я всё ещё играла игру в неприступность.
Впрочем... к чёрту эти игры. К чёрту гордость. К чёрту всё.
Я тоже невероятно, безумно, до дрожи в коленях соскучилась по нему. По его рукам, по его голосу, по тому, как он смотрит на меня — так, будто я — центр его вселенной. Я скучала по нашему дому, по его запаху на подушке, по утрам, когда он притягивает меня ближе и шепчет что-то сонное.
Он занёс меня в квартиру, усадил на пуфик. Разулся. Снял пальто. Я смотрела на него — на его напряжённую спину, на то, как он сжимает челюсть. Он всё ещё злился. Внутри кольнула вина.
Исчез на кухне, вернулся с ножницами. Сел напротив, на корточки, взял мою руку. Аккуратно, боясь порезать кожу, начал разрезать скотч на запястьях.
— Прости, Нана. Я, наверное, переборщил, — начал он, сняв весь скотч с моих рук и приступив к лодыжкам. Голос был тихим, непривычно мягким. — Я очень боюсь тебя потерять.
Скотч отклеился. Последний виток. Он отбросил ножницы в сторону, но не поднялся. Упёрся лбом в мои колени. Руки бессильно лежали на моих лодыжках — уже не держали, просто касались. Он сидел передо мной на коленях — растерянный, испуганный, беззащитный. Такой, каким его видел, наверное, только Ран. И я.
У меня сжалось сердце. До этой секунды я злилась, обижалась, строила из себя неприступную крепость. А теперь смотрела на него — на этого сильного, опасного мужчину, который в страхе потерять меня связал меня же и привёз домой, — и не могла вымолвить ни слова.
Его губы начали покрывать мои ноги — от икр к бёдрам, медленно, невесомо. Сначала я хотела оттолкнуть его, сказать что-то колкое, напомнить, что ещё не простила. Но слова застряли в горле. Потому что он целовал меня так, будто просил прощения. Будто молил.
— Прекрати играться, Нана, — прошептал он, поднимая голову. Его глаза — аметистовые, влажные, с такой тоской, что у меня перехватило дыхание. — Если я действительно тебе противен, просто скажи. Я не могу без тебя. Не могу вынести твой холод. Ты нужна мне. Как воздух, как вода.
Он замолчал, погладил пальцами мои бёдра, сжал их, будто пытаясь удержать.
— Я обещаю тебе, что сделаю тебя самой счастливой. Просто вернись ко мне.
Я смотрела на него — на этого великолепного, опасного мужчину, который сейчас стоял передо мной на коленях, растерянный и почти умоляющий. Моё сердце колотилось где-то в горле, в висках, в каждой клеточке тела.
— Рин... — голос дрогнул.
— Да?
— Ты идиот.
— Знаю.
— Я и так дома, — я протянула руку, коснулась его щеки.
Я притянула его к себе за галстук — резко, властно, не оставляя ему выбора. И накрыла его губы своими. Он не заставил себя ждать — навалился всем телом, вдавливая меня в пуфик и в стену сразу, так что я не могла ни выдохнуть, ни пошевелиться. Но мне и не нужно было. Я хотела этого. Его тяжести. Его запаха. Его рук, которые сжали мои бёдра, приподняли меня, прижали ещё крепче.
Так приятно было вновь ощущать под пиджаком такие родные мышцы моего мужчины. Рельефные, горячие, напряжённые — как струны, которые дрожат от одного моего прикосновения. Я провела ладонями по его плечам, по груди, сжала ткань пиджака, притягивая ещё ближе, хотя куда уж ближе.
Вся злость и обида на него улетучились. Растворились в этом поцелуе, в его дрожащих пальцах, в том, как он шепнул моё имя — "Нана" — в самые губы, так отчаянно и нежно, что у меня сердце пропустило удар.
Я не позволю ей вернуться. Не позволю этой глупой гордости, этой обжигающей боли снова встать между нами. Я хочу простить его. Хочу забыть эту чёртову неделю, как страшный сон. Хочу опять быть рядом. Каждое утро. Каждую ночь. В горе и радости. В криках и шёпоте.
Он отстранился от меня — только для того, чтобы стянуть с меня пальто, в котором я так и сидела с того самого момента, как он принёс меня домой. Ткань скользнула с плеч, упала на пол. Я осталась в своей лёгкой пижаме — короткие шорты, майка на бретельках, — и его взгляд стал тяжёлым, почти опаляющим.
Потом он подхватил меня за бёдра, приподнял, прижал к себе. Я почувствовала, как в мою промежность упирается его возбуждение — твёрдое, горячее, нетерпеливое. И сжала бёдра, не давая ему тереться сильнее, но и не отталкивая.
Вероятно, Риндо изголодался за эту неделю. Как и я. Как и мы оба. Поэтому медлить он не хотел. И я не хотела. Ни секунды.
— Нана... — выдохнул он, вжимая меня в стену.
— Да, — ответила я, обвивая ногами его талию.
Он сразу же понёс меня в спальню, не отпуская моих губ. Целовал жадно, глубоко, так, что у меня кружилась голова и темнело под веками. Я отвечала — не сдерживаясь, не играя, не притворяясь. Я хотела его. Всю эту неделю хотела. Каждую ночь. Каждый час. Каждую минуту.
Мы влетели в спальню, повалились на кровать. Он навис сверху, раздвинул мои бёдра, вжался пахом в моё самое чувствительное место. Я выгнулась, вцепилась пальцами в его плечи, застонала — громко, отчаянно, не стесняясь.
— Рин... пожалуйста...
— Что? — он прикусил мочку уха, провёл языком по шее. — Что ты хочешь, Нана?
— Тебя. Только тебя.
Он усмехнулся — той самой хищной, уверенной усмешкой, от которой у меня всегда подкашивались колени.
— Получишь, — пообещал он.
Руки скользнули под мою майку, огладили рёбра, грудь.
— Как я скучал, — прошептал он, и его голос — хриплый, дрожащий, почти умоляющий — заставил меня забыть, как дышать.
Он стянул с меня майку — резко, нетерпеливо, швы затрещали, но мне было всё равно. Я хотела, чтобы он сжёг эту ткань. Хотела чувствовать его руки, его губы, его жадное, голодное дыхание на своей коже.
Он припал к моей груди — к одному соску, а второй зажал между пальцев. Я выгнулась, вцепилась в его плечи, застонала — громко, отчаянно, не стесняясь. Потому что не было больше сил молчать. Потому что неделя без него превратила меня в пороховую бочку, и он только что поднёс спичку.
— Рин... — выдохнула я.
Второй ладонью Риндо пробрался ко мне в шорты — медленно, чувственно, так, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовала каждое его прикосновение, каждый миллиметр его пальцев, которые скользили по коже, надвигаясь к самому сокровенному месту. Сердце колотилось где-то в горле, мысли разбегались, а тело жило своей, отдельной жизнью — предвкушало, требовало, молило.
Через мгновение его пальцы накрыли мой клитор.
— Боже... — я выгнулась, наверное, сильнее, чем когда-либо. Вцепилась в его плечи, прижала к себе так крепко, будто боялась, что он исчезнет, растворится, как сон.
Он не спешил. Не давил. Просто водил большим пальцем по кругу, иногда нажимая сильнее, иногда почти отпуская, заставляя меня хныкать, вжиматься в его ладонь бедрами, просить — взглядом, дыханием, каждым движением.
— Рин... — выдохнула я.
— Знаю, — он наклонился, поцеловал меня в уголок губ. — Знаю.
А следом он вытащил свою руку из моих шорт. Я распахнула глаза — непонимающе, растерянно, с глухим раздражением где-то глубоко внутри. Только что я была на грани, на пике, готовая сорваться в пропасть, а он... он просто остановился. Недовольный взгляд, который я на него направила, мог бы, наверное, убить. Но Риндо только усмехнулся — спокойно, с лёгкой снисходительностью и терпением взрослого, который знает лучше, что сейчас нужно.
— Потерпи, котёнок, — произнёс он, стягивая с себя пиджак, а следом и рубашку. Пуговицы летели в стороны, но ему, кажется, было плевать.
Я смотрела, как освобождается его тело — широкие плечи, напряжённые мышцы, дорожки шрамов, которые я знала наизусть. Мои пальцы зудели прикоснуться, провести по каждой линии, напомнить себе, что он настоящий, что он здесь, что эта неделя разлуки закончилась. Следом, он освободил и меня от низа.
Он перевернул нас — легко, будто я ничего не весила, — и усадил меня на свою грудь. Я оказалась сверху, верхом на нём, чувствуя под бёдрами его горячую кожу, под ладонями — твёрдые мышцы груди.
— Садись, котёнок, — усмехнулся он и облизнул губы — медленно, со вкусом, с предвкушением в глазах. Я почувствовала, как мои щёки заливаются краской, как жар разливается по шее, по груди, по всему телу. — Не стесняйся, милая. Просто сядь мне на лицо.
— Рин... — выдохнула я, не зная, что ответить. Слова застряли в горле.
Он цокнул — коротко, недовольно, будто я делала что-то не так — и притянул меня за бёдра, заставляя опуститься на его лицо. О, боже... Я почувствовала его язык, который тут же задвигался, закружился у моего входа, дразня, мучая, обещая. Я хотела привстать — удовольствие, которое он приносил, было за гранью разумного, за гранью терпения, за гранью всего, что я могла вынести. Внутри всё сжималось, требовало большего, но в то же время — разрядки, передышки, глотка воздуха.
Но он накрыл мои бёдра своими руками — широкими, горячими, сильными — прижал их, не давая отстраниться ни на секунду. Я вскрикнула, дёрнулась, но он даже не подумал ослабить хватку. Пришлось схватиться за изголовье кровати, чтобы не упасть, — пальцы побелели, руки дрожали, по позвоночнику побежали мурашки.
— Рин... — выдохнула я. — Я... я не выдержу...
В голове шумело, перед глазами плыло, тело била крупная дрожь. Я чувствовала только его язык, его губы, его дыхание на самом чувствительном месте.
Он ускорился — быстрее, жёстче, настойчивее. Я закричала — громко, отчаянно, не стесняясь. Забыла про соседей, про приличия. Мне было всё равно.
Узел внутри затянулся туже некуда — и лопнул. Я кончила с криком, с дрожью, с судорогой, которая прошла от кончиков пальцев до макушки. Ноги подкосились, я повисла на руках, тяжело дыша, чувствуя, как всё тело обмякает, как мышцы расслабляются, как накатывает блаженная, сладкая истома.
Он прекратил не сразу. Продолжал вылизывать меня до последней капли — медленно, со вкусом, будто смаковал каждое движение, каждый мой вздох, каждую дрожь. Я чувствовала, как его язык становится мягче, как поцелуи — нежнее, как он постепенно отпускает меня, давая спуститься с небес на землю. И только когда мои бёдра перестали дрожать, он помог мне сползти ниже.
Я уперлась руками в его грудь — твёрдую, горячую, покрытую тонкой дорожкой пота. Села на пах, чувствуя, как его возбуждение упирается мне в ягодицы, как он напряжён, как сдерживается, чтобы не сорваться.
— Я думал, ты меня задушишь своими бёдрами, — усмехнулся он, и в его глазах заплясали чёртики.
— Ты бы не жаловался, — ответила я, проводя пальцами по его ключицам.
— Не жалуюсь, — он поймал мою ладонь, поцеловал. — Наслаждаюсь.
Я потянулась к нему — для поцелуя, и он с удовольствием дал мне его. Не требовал, не брал — просто позволил. Позволил целовать себя так, как я хочу: медленно, сладко, со вкусом нашей общей близости.
Он перевернул нас, оказываясь сверху — одним плавным, уверенным движением, будто я ничего не весила. Я ахнула, вцепилась в его плечи, почувствовала, как его бёдра сжали мои, как он прижался всем телом — горячим, тяжёлым, таким родным.
Я раздвинула ноги шире — не стесняясь, не играя, просто давая ему возможность пристроиться между моих бёдер. Хватит игр. Хватит недоговорённостей. Я хотела его. Всю эту неделю хотела. Каждую ночь, каждый час, каждую минуту.
Не отрываясь от моих губ, он принялся спускать с себя брюки. Я помогала ему — нетерпеливо, дрожащими руками, торопя события, потому что ждать больше не было сил. Боже, как же медленно ползло время. Каждая секунда без него внутри казалась вечностью. Я хотела почувствовать его в себе целиком и полностью — без одежды, без преград, без этой дурацкой недели, которая стояла между нами стеной.
Он замер у входа. Я замерла вместе с ним — выдохнула, вцепилась в его плечи, вжалась бёдрами в его пах, умоляя продолжать. Но он не спешил. Посмотрел мне в глаза — тёмные, серьёзные, такие родные, что у меня перехватило дыхание.
— Смотри на меня, — сказал.
Он вошёл — медленно, плавно, до самого конца. Так, чтобы я чувствовала каждое движение, каждую мышцу, каждый миллиметр, который он заполнял собой. Я не застонала. Не вскрикнула. Просто выдохнула — так, будто всю неделю не дышала. Потому что сейчас, в этот момент, я наконец-то снова стала целой.
Он не двигался. Просто смотрел на меня — сверху вниз — и ждал.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— И я тебя, — прошептала я, задыхаясь собственным дыханием. — Двигайся, Рин, прошу...
Он улыбнулся — той самой, хищной, мальчишеской улыбкой — и начал двигаться. Медленно. Глубоко. Неспешно. Будто у нас впереди вечность, и торопиться некуда.
— Ты только моя, кошечка, — прошептал он, вжимаясь в меня всем телом. Его голос — низкий, хриплый, почти звериный — вибрировал где-то в основании моей шеи, заставляя мурашки бежать по всему телу.
Я обвила его ногами, притянула ближе, чувствуя, как его пульс бьётся где-то внутри меня — такой же бешеный, как мой.
— Я убью каждого, кто не так посмотрит на тебя, — продолжил он, и я знала — не шутит. — Убью каждого, кто хоть пальцем дотронется до тебя. Ты моя. Только моя. И я не отпущу тебя ни за что.
Я провела пальцами по его спине, по впадине позвоночника, по твёрдым мышцам, которые подрагивали под моей ладонью.
Господи, его слова о собственничестве возбудили меня сильнее прежнего. Этот низкий, хриплый голос, обещающий убивать за один косой взгляд в мою сторону, эти пальцы, впивающиеся в мои бёдра, этот взгляд — тёмный, голодный, не отпускающий ни на секунду. Я почувствовала, как внутри разливается жар, как мышцы напрягаются, как каждая клеточка тела требует разрядки.
И вот я уже на грани, на самом краю, готовая сорваться в пропасть, но этот гад не ускорялся. Он двигался всё так же медленно, размеренно, будто у нас впереди вечность, будто не видел, как я дрожу, как впиваюсь ногтями в его спину, как слёзы отчаяния наворачиваются на глаза.
— Рин, прошу, — захныкала я, вжимаясь бёдрами в его пах, пытаясь ускорить ритм.
Он усмехнулся — спокойно, снисходительно, но в глазах уже не было прежней насмешки. Только желание. Тёмное, всепоглощающее, такое же бешеное, как у меня.
— Хорошо, моя девочка, — сказал он.
И ускорился.
Я закричала — громко, отчаянно, не стесняясь. Вцепилась в него, как в последнюю ниточку, которая держит меня в реальности. Он вбивался в меня снова и снова, жёстко, глубоко, почти грубо, и я чувствовала, как оргазм накрывает меня с головой, как тело сводит судорогой, как я теряю связь с реальностью.
Он кончил следом — с низким, хриплым стоном, уткнувшись лицом в мою шею. Мы замерли, тяжело дыша, обнявшись.
Он перевернулся на спину — медленно, осторожно, не отпуская меня ни на секунду — и притянул меня к себе. Моя голова оказалась у него на груди, его рука — на моей пояснице, пальцы лениво гладили кожу, чертили невидимые узоры, успокаивали, обещали, что эта ночь не закончится кошмаром.
Как приятно было снова засыпать у него на груди. Слушать, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно. Чувствовать, как его дыхание смешивается с моим, как тепло его тела согревает меня изнутри, как исчезают последние остатки напряжения, которые держали меня в тисках всю эту проклятую неделю.
Я провела рукой по его животу, по рёбрам, по груди. Он поймал мою ладонь, поднёс к губам, поцеловал костяшки.
— Ну выйдешь за меня? — спросил он, а я засмеялась. Не потому, что это было смешно. А потому, что слишком хорошо. Потому что сердце переполнялось, дыхание перехватывало, а внутри всё пело от счастья. Он лежал рядом, такой родной, уставший, с растрёпанными волосами, и смотрел на меня с надеждой.
— Нет, сказала же, — усмехнулась я и подняла голову, чтобы посмотреть на него. В его глазах плясали чёртики — спокойные, уверенные, будто он уже знал мой ответ раньше, чем я сама.
Он улыбнулся — мягко, почти невесомо, и от этой улыбки у меня внутри всё перевернулось.
— Выйдешь-выйдешь, — сказал он как отрезал. — И фамилию мою возьмёшь.
И нежно поцеловал меня в лоб — так, будто ставил печать, будто закреплял договор, на который я уже согласилась. Только ещё не призналась.
— Ты невыносим, — прошептала я, уткнувшись носом в его шею.