22.
— Майки приказал тебя приодеть, — произнёс Коконой, когда я вошла в его кабинет. — Нужно будет купить тебе костюм офисный и... — он замолк на мгновение, словно не верил в то, что ему нужно произнести, — татуировку Бонтена сделать.
Я вскинула одну бровь. Внутри всё сжалось — не от радости, а от тревоги. Татуировка Бонтена? Серьёзно?
— Что это значит? — спросила я, ведь татуировка Бонтена была только у верхушек. Символ власти, принадлежности к элите организации. Её не давали просто так — за ней стояли годы службы, доказанная верность, кровь и решения, меняющие судьбы. — Я не понимаю.
Коконой откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы в замок. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.
— Майки хочет сделать из тебя верхушку, — произнёс Хаджиме на выдохе, стоя у окна и глядя наружу. Он обернулся, поймал мой взгляд. — Официально. С доступом к закрытым данным, правом голоса на собраниях и... всеми вытекающими.
Мои глаза округлились. Верхушку? Мне? В голове замелькали обрывки мыслей: Зачем? Почему именно сейчас? Разве я достойна этого звания? Не уверена. Слишком много «но».
— Не смотри так на меня, — произнёс Хаджиме, потирая переносицу. — Мы сами не понимаем, за что Майки выдаёт тебе такой статус. Когда все вернутся со своих заданий, он соберёт собрание — и там всё объяснит.
Я замерла на мгновение, переваривая сказанное. Собрание? То есть он не просто так, с бухты‑барахты, решил сделать меня верхушкой — он готовится объявить это официально, перед всеми.
Я лишь тяжело выдохнула.
— Но стоит признаться, у тебя есть нужные для верхушек качества. В этом я его понимаю, — произнёс он. — Ладно, хватит разговоров! Езжай делать татуировку и к дизайнерам, адреса все на почту прислал.
***
Татуировку Бонтена я сделала на ложбинке шеи. Интерпретировав это как верность организации, я мысленно добавила: «Пока это выгодно мне». Других вариантов, чтобы выжить в этом мире, у меня не было. Буду верна Бонтену — они будут защищать меня. Но эта защита имела цену, и я это понимала.
Татуировки я до этого не делала не потому, что мне не нравилось, а потому что не всем мужчинам это нравилось. Они считали, что рисунки на теле — признак «неправильной» женщины. Но теперь, когда я стала независимой от чужих ожиданий и этого удушающего «общественного мнения», я решила дать фантазии разгуляться и сделала ещё одно тату.
Тонкий контур лилии — моих любимых цветов, с проработанными лепестками и лёгким штрихом тени у основания. Рядом, изящным курсивом, надпись на английском: «Everything happens for a reason» («Всё происходит неслучайно»). Татуировка находилась на правой лопатке — там, где её не увидит случайный взгляд, но я смогу коснуться её пальцами, когда нужно будет напомнить себе: каждый шаг, каждое решение имеет смысл. Даже если сейчас я не вижу всей картины.
Дальше нужно было ехать к дизайнерам, которые снимут с меня мерки и обговорят, как будет выглядеть мой гардероб. Водитель, всё так же молча, кивнул, когда я назвала адрес, и машина плавно тронулась с места.
Наверное, этого я действительно предвкушала. Я обожала шопинг, но когда он выходит на такой уровень — это вдвойне приятно. Не просто пробежаться по магазинам в поисках подходящей блузки, а создать целый образ под ключ: продуманный, безупречный, властный. Образ верхушки Бонтена.
В голове у меня примерно был образ офисного костюма. Нужно было два комплекта: с юбкой и брюками. Пусть зачастую я отдавала предпочтение юбкам — зима не за горами, а в длинных юбках в мороз не особо комфортно.
Салон «Эклипс» встретил меня приглушённым светом, запахом дорогого дерева и кофе. У входа меня уже ждали: высокая женщина с идеально уложенными волосами и блокнот в кожаном переплёте — главный дизайнер Асами. За её спиной стояли двое ассистентов с измерительными лентами и папками эскизов.
— Нана, верно? — она улыбнулась профессионально, но без теплоты. — Сначала мы снимем мерки, а после обсудим с вами детали гардероба.
Я коротко кивнула, снимая с себя кожанку. В салоне было тепло — возможно, даже чуть жарковато, — и под пристальными взглядами команды дизайнеров я вдруг почувствовала, как напряжены плечи. Спокойно. Это просто работа. Для них — обычная задача: одеть новую верхушку Бонтена. Для меня — ещё один шаг в новую жизнь.
Ассистенты уже готовились: один раскладывал измерительную ленту, другой раскладывал на столе блокноты с образцами тканей, третий настраивал освещение у зеркала. Асами жестом указала на небольшой подиум в центре комнаты:
— Встаньте сюда, пожалуйста. Будем снимать основные мерки.
Я поднялась на невысокую платформу. Ассистент с лентой подошёл сбоку, другой встал напротив — с блокнотом и карандашом.
— Рост — сто шестьдесят один сантиметр, — отметил второй, сверяясь с меткой на стене. — Обхват груди?
— Восемьдесят восемь сантиметров, — отозвался первый, аккуратно прикладывая ленту. — Талия — шестьдесят два сантиметра . Бедра — девяносто три сантиметра.
Асами внимательно следила за процессом, время от времени кивая:
— Отлично. Теперь рукава, длина спины, ширина плеч....
Пока ассистенты работали, я смотрела в зеркало. В отражении — девушка с серьёзным лицом, тёмными кругами под глазами, но прямой спиной.
— Готово, — ассистент отступил на шаг. — Все основные мерки сняты. Можем переходить к обсуждению.
Асами подошла ближе, развернула папку с эскизами:
— У нас есть несколько вариантов силуэтов. Начнём с костюма: юбка‑карандаш или брюки прямого кроя?
— Юбка чуть выше середины бедра и брюки, — произнесла я, задумавшись. — Жакет, пиджак, жилетка... Всё в бордовых цветах.
Асами всё быстро записывала, изредка кивая, будто сверяла мои слова с какой‑то внутренней матрицей.
— Что насчёт костюма из твида с платьем‑рубашкой и жакетом? — произнесла она, не отрываясь от своего блокнота. — Ткань благородная, фактурная, но при этом достаточно строгая для офисного стиля. Бордовый в таком исполнении будет выглядеть не вызывающе, а статусно.
Я подошла ближе к столу, где лежали образцы тканей. Пальцы скользнули по плотной твидовой поверхности — чуть шероховатой, с лёгким ворсом. Да, это то, что нужно: солидно, но не скучно. И цвет играет по‑разному в зависимости от освещения.
— Мне нравится, — кивнула я. — Но пусть платье‑рубашка будет с поясом. Хочу подчеркнуть талию. И длина — выше середины бедра.
— Весь гардероб в бордовом цвете? — спрашивает она, слегка приподнимая бровь.
— Рубашки, ясное дело, белые, — я чуть улыбнулась. — Думаю, что‑то можно сделать чёрным. Базовый набор: чёрный, белый, бордовый. Так будет строже и универсальнее. Бордовый — акцент, остальное — каркас.
Асами задумчиво постучала карандашом по блокноту:
— Логично. Тогда предлагаю так: основные вещи — брюки, юбки, пиджаки, пальто — в бордовом и чёрном. Белые рубашки и блузки как база.
— Идёт, — подтвердила я.
— Отлично! Тогда завтра утром уже какая‑то часть вещей будет доставлена, — Асами улыбнулась чуть теплее, чем в начале встречи. — Заполните, пожалуйста, вот эту заявку...
***
Домой я вернулась часов в семь вечера — уставшая, но с лёгким чувством удовлетворения. Перед этим заехала в офис: нужно было настроить компьютер Какучо, который дал сбой и выбросил его из системы, которую я установила.
Меня это насторожило — такого не должно было случиться. Я тщательно проверила логи, перепроверила код, осмотрела настройки безопасности. Никаких явных ошибок не обнаружила: ни внешних вмешательств, ни внутренних конфликтов ПО. Система работала стабильно, все модули — на своих местах. Но факт оставался фактом: компьютер Какучо вылетел из сети без предупреждения. Слишком чисто. Слишком гладко. Будто кто‑то специально замаскировал следы.
Это меня насторожило, но пока ничего катастрофического не происходило, я не стала рыть глубже. Времени не было: завтра — собрание, на котором меня официально представят как верхушку Бонтена. Нужно было подготовиться, выспаться, привести мысли в порядок.
Перед тем как уйти, Какучо передал мне личный пистолет. Он не обязан был пригодиться мне в повседневной жизни, но как подушка безопасности он мог мне помочь.
Дома я убрала пистолет в верхний ящик комода, где лежали старые вещи, которые я уже давно не ношу. Аккуратно положив его на дно, прикрыла сверху парой свитеров — чтобы не бросался в глаза, если кто‑то вдруг решит порыться в вещах. Пусть лежит здесь. Надеюсь, никогда не придётся его доставать.
Распластавшись на кровати с закрытыми глазами, я старалась заснуть. Встать завтра нужно раньше — раз я стала верхушкой, то нужно и выглядеть соответственно. Мысленно прокручивала в голове план собрания, продумывала первые шаги в новой роли...
Назойливые сообщения, что приходили на телефон, доставали. Бесили. А после и вовсе переросли в звонки, которые игнорировать уже было невозможно. Вибрация телефона отдавалась в висках, будто отсчитывая секунды до взрыва.
Я поднесла телефон к уху, даже не посмотрев, кто мне звонил, и в ту же секунду услышала обеспокоенный голос Харуми:
— Нана, пожалуйста, помоги... Меня кто‑то преследует, а отец не отвечает... В голосе её звучала такая неподдельная паника, что у меня внутри всё сжалось.
Мы поссорились пару дней назад. С тех пор не общались. Но сейчас это не имело значения.
— Геолокацию мне свою скинь, — произнесла я и тут же скинула звонок. Пальцы дрогнули, пока я открывала карту и ждала метку.
Через полминуты точка появилась в бедном районе — там, где вечером все пьяницы и наркоманы вылазили из каждого угла, а прохожих было катострафически мало. Чёрт. Самое неподходящее место для девушки в такой ситуации.
Наспех надела серый корсетный топ и того же цвета спортивный костюм — удобно, не сковывает движений. Вызвала такси через приложение, схватила пистолет, накинула куртку, на ходу зашнуровала ботинки и вылетела из дома.
Лифт ехал мучительно медленно. Быстрее, быстрее!
Когда я села в такси, сказала водителю, что заплачу в тройне, лишь бы он быстрее доехал. Город проносился мимо размытой панорамой: неоновые вывески сливались в цветные полосы, огни небоскрёбов мерцали на горизонте, а отражения фар в лужах разбивались на тысячи искр. Такси вильнуло в потоке, обогнало автобус и рвануло вперёд по широкому проспекту
Я боялась опоздать, боялась, что не успею — и когда приеду, с Харуми уже что‑то сделают. Ехать не то чтобы долго, но каждая секунда была на счету.
Секунды растягивались в минуты, минуты — в вечность. Такси мчалось по ночным улицам, а я неотрывно смотрела на экран телефона.
Оказавшись на месте, я не заметила Харуми. Сердце забилось быстрее прежнего — в груди будто сжалась ледяная пружина. Неужели опоздала? Паника на мгновение захлестнула, но я резко выдохнула, заставляя себя сосредоточиться. Спокойно.
Из переулка донеслись приглушённые голоса. Низкий мужской бас перекрывал прерывистый шёпот — я узнала интонации Харуми. Жива. Пока жива.
Я тут же сорвалась с места и побежала туда, прижимая пистолет к бедру. Пальцы вспотели, дыхание сбилось, но я заставляла себя двигаться бесшумно — ступать по трещинам в асфальте, обходить осколки стекла.
За поворотом открылась жуткая картина: Харуми была прижата к шершавой кирпичной стене. Высокий мужчина в тёмной куртке навис над ней, слишком близко — его рука бесцеремонно скользила по её ноге, пальцы сжимали бедро, а второй рукой он упирался в стену рядом с её головой, отрезая пути к отступлению.
— Ну что, птичка, теперь никуда не улетишь, — хрипло усмехнулся он, наклоняясь к её лицу.
Харуми пыталась отстраниться, но отступать было некуда. Её глаза расширились от страха, на щеках блестели слёзы. Она смотрела в сторону улицы — будто надеялась, что кто‑то придёт. На меня смотрела.
Ярость вспыхнула во мне огненной волной, заглушая страх. Как он смеет? Как смеет так обращаться с ней? Пальцы сами собой крепче сжали пистолет в кармане кожанки.
Схватив пистолет покрепче, я тихо подкралась сзади и приложилась рукояткой пистолета о его голову. Удар получился чётким и сильным — мужчина медленно осел на асфальт, теряя сознание. В его глазах застыло удивление и непонимание происходящего: он явно не ожидал нападения со спины.
Харуми вздрогнула, по её щекам катились слёзы. Она всё ещё прижималась к стене, словно не веря, что опасность миновала.
Я заметила, что её пальто было разорвано — на плече зияла большая дыра, ткань свисала неровными клочьями. Вероятно, она дрожала не только от страха, но и от холода: ночной воздух был пронизывающим, а под порывами ветра тонкая подкладка не спасала.
Сняв с себя кожанку, я накинула её на плечи Харуми, а сама опустилась на корточки, приложив пальцы к шее мужчины. Пульс с каждой секундой становился всё слабее и слабее — неровный, прерывистый. Слишком сильно ударила? Чёрт.
— Заказывай такси и езжай домой, — холодно произнесла я, доставая из кармана штанов телефон.
Харуми замерла, глаза расширились от испуга:
— Но... а ты? Что будешь делать ты?
— Я разберусь здесь и догоню тебя, — я набрала номер скорой, коротко описала ситуацию оператору и назвала адрес. — Нужно вызвать помощь этому идиоту. Не хватало ещё, чтобы он умер у меня под ногами.
— Он же хотел... — Харуми сжала края куртки, — ...хотел навредить мне. Почему ты ему помогаешь?
— Помогаю ему? — произнесла я, приложив телефон к уху. — Я помогаю только себе. — Из телефона доносились гудки, пока я ждала ответа. — Риндо, у меня проблема небольшая.
На том конце провода послышался тяжёлый выдох. Представила, как он трёт переносицу, пытаясь сообразить, что опять случилось на этот раз.
— Адрес скинешь, скоро буду, — выпалил он.
Я скинула звонок, тут же отправила ему свою геолокацию.
Присела опять на корточки. Пульса не было. От раздражения я закатила глаза и тяжело выдохнула. Чёрт. Только этого не хватало.
— Чего стоишь? Езжай домой. Всё остальное не твои проблемы, — перевожу взгляд на неё, выпрямляясь.
— Но, Нанами... — Харуми сделала шаг ко мне, её пальцы судорожно сжали края моей кожанки. — Я не могу тебя тут оставить. Вдруг... вдруг тебе понадобится помощь?
Я покачала головой и мягко, но твёрдо взяла её за плечи:
— Мне ничего не угрожает. Скоро подъедет Риндо.
Она опустила глаза, сглотнула — видно было, как внутри неё идёт борьба. С одной стороны, страх остаться в стороне, с другой — усталость и холод, пробирающий до костей.
— Я правда не хочу оставлять тебя одну, — повторила она чуть слышно.
— Езжай, Харуми. Прошу тебя, — голос задрожал.
Мне приходилось отталкивать её, хотя на самом деле хотелось прижать её к своей груди и сказать, что всё будет хорошо и ей больше ничего не угрожает.
Харуми не двигалась с места. Её глаза, блестящие от слёз, искали в моём взгляде хоть каплю уверенности — или хотя бы намёк на то, что я сама верю в свои слова. Пальцы всё ещё цеплялись за край кожанки, которую я ей отдала.
— Ты не хочешь меня видеть? — голос Харуми дрогнул, в нём прозвучала такая искренняя боль, что внутри что‑то ёкнуло.
— А ты как думаешь? — усмехнулась я, намекая на слова, которые она произнесла несколько дней назад.
Харуми опустила голову. Плечи её слегка затряслись — то ли от холода, то ли от сдерживаемых слёз. Она помолчала, потом тихо сказала:
— Я была не права. Прости. Я испугалась, что теряю тебя... и сказала то, о чём сразу пожалела.
Я замерла. В груди что‑то сжалось — не гнев, а скорее тоска по тем временам, когда мы могли часами болтать обо всём на свете, строить планы, хохотать над глупостями...
Она начала удаляться, медленно, будто надеясь, что я окликну её. Шаг, ещё шаг...
Но я не стала этого делать. Не потому что чувствовала какую‑то неприязнь к Харуми, хотя и это тоже было, а потому что я понимала: пока она близко ко мне, её жизнь может быть в опасности.
Эти мысли тяжёлым грузом легли на плечи. Я смотрела, как она медленно отступает, и внутри всё сжималось. Хочу окликнуть. Хочу обнять. Хочу сказать, что всё будет хорошо. Но вместо этого я лишь сжала кулаки в карманах кофты и заставила себя остаться на месте.
По щеке скатилась одинокая слеза, а потом ещё и ещё. Тело пробивала дрожь от холода. Я стояла в одном лишь спортивном костюме. Даже не удосужилась застегнуть кофту — так спешила на помощь Харуми, что не подумала о себе.
Ветер пронизывал насквозь, забирался под ткань, ледяными иглами колол кожу. Зубы непроизвольно застучали, руки покрылись мурашками.
Меня ослепил свет фар машины, которая подъехала ко мне. Рукавами кофты я вытерла слёзы с щёк, пытаясь взять себя в руки. Из авто вышел Риндо. Он направился в мою сторону, окинув взглядом сначала меня — дрожащую, в промокшей от снега и слёз кофте, — а после лежавшего на земле мужчину.
Присев перед ним на корточки, он ощупал пульс на шее, задержал пальцы на несколько секунд, а когда не почувствовал биения, выпрямился.
— Неплохо ты его приложила, — произнёс он, а после снова посмотрел на меня. — Ты что, плакала?
Я отвернулась, делая вид, что поправляю рукав.
— Нет, просто... ветер. Глаза слезятся.
Риндо хмыкнул, но я почувствовала, что он не поверил. Он подошёл ближе, снял пальто и накинул мне на плечи. Ткань ещё хранила его тепло.
Он прижал меня к своей груди, и глаза снова наполнились слезами. Тёплое прикосновение его рук дало ощущение защищённости, которого мне так не хватало в последние часы. Плечи затряслись, и я больше не могла сдерживаться — слёзы хлынули потоком, унося с собой страх, вину и отчаяние, копившиеся внутри.
— Что случилось? — спросил мягко он, поглаживая меня по спине. — Он тебе что-то сделал?
Я всхлипнула, пытаясь собраться с силами, чтобы говорить. Голос дрожал, слова застревали в горле:
— Нет‑нет‑нет... Он пытался изнасиловать Харуми, — голос дрожал, а я по‑прежнему утыкалась в грудь Риндо. — Я не могу возненавидеть её, но и быть подругами как раньше мы не можем. Ненавижу себя за это.
— Почему ты должна её ненавидеть? — мягко спросил Риндо, продолжая поглаживать меня по спине.
— Она сказала: «Лучше бы тебя убили, но не присоединилась к Бонтену», — всхлипнула я, прижимаясь ещё сильнее к его груди. — Как лучшая подруга может желать смерти?
— Маленькая, — выдохнул он, а после поднял моё лицо за подбородок. — Переставай плакать из‑за тех, кому плевать на твою жизнь. Слёзы портят твою красоту.
— От тебя пахнет алкоголем, — решила я перевести тему, когда поток слёз уменьшился.
— Знаю. Давай я тебя отвезу домой? — произнёс он, проведя костяшками по моей скуле. Кожа покрылась мурашками от его действий.
— Только если за руль сяду я.
— Не начинай, Нана. До сюда же я как‑то доехал, — закатил глаза он.
Отступив немного, он застегнул мою кофту и поправил воротник пальто — аккуратно, почти по‑отечески, будто заботился о младшей сестре.
— Значит, я вызову такси, — произнесла я, скрестив руки на груди.
— Ты невыносима, — цокнул он, а после залез в карман пальто, которое было на мне, и достал оттуда ключи, отдавая их мне. — Тебе завтра придётся заехать за мной в таком случае.
Я взяла ключи, слегка удивлённо приподняв бровь:
— Так просто сдаёшься?
— Просто знаю, что спорить с тобой — всё равно что биться головой о стену, — усмехнулся Риндо.
Я усмехнулась, а после мы направились к машине. Риндо параллельно печатал кому‑то сообщение — вероятно, чтобы с трупом разобрались в кратчайшие сроки.
Сев в машину, он убрал телефон. Я почувствовала, как к щекам подступил румянец из‑за тепла в автомобиле — после ледяного ветра переулка салон казался почти обжигающим.
— Ты водить хоть умеешь? — он наблюдает за тем, как я завожу машину, и в голосе звучит лёгкая насмешка.
— Очень смешно, — закатила я глаза, проверяя зеркала.
Машина тронулась плавно, колёса тихо шуршали по асфальту. Город вокруг жил своей ночной жизнью: редкие прохожие, светящиеся вывески круглосуточных магазинов, далёкие гудки грузовиков на трассе.
— Даже не спросишь, где живу? — спросил Риндо.
— Если ты не забыл, я знаю о Бонтене всё. И ваши адреса в том числе, — ответила я, плавно выводя машину на главную дорогу.
Хайтани кивнул и отвернулся к окну. В салоне повисла короткая пауза — только шум двигателя да тихий гул проезжающих мимо машин. Его профиль в свете уличных фонарей выглядел непривычно расслабленным.
Через пару секунд он вернул свой взгляд ко мне.
Почему‑то именно его взгляд не вызывал во мне дискомфорта. Даже наоборот. Я хотела его взгляда на себе. Хотела его прикосновений. Именно эти мысли меня смутили — я невольно сжала руль чуть крепче, стараясь сосредоточиться на дороге.
В какой момент Риндо появился в моей голове? И тем более, в какой момент я захотела его внимания?
— Хватит так смотреть на меня, — произнесла я, заворачивая во двор, где живёт Риндо. Перед нами был огромный пентхаус с огромным количеством этажей — стеклянные фасады отражали последние лучи заката, а на верхних уровнях уже загорались огни.
Риндо усмехнулся, откинулся на сиденье и скрестил руки на груди:
— Как именно я смотрю? — повторил Риндо, его голос прозвучал чуть ниже, чем обычно.
— Сама не понимаю, — выдохнула я, повернув голову к нему. Наши взгляды встретились, и на мгновение время будто замерло. В его глазах читалось что‑то новое — тёплое, глубокое, почти уязвимое.
Он потянулся ко мне, чтобы убрать выбившуюся прядь волос за ухо. Движение вышло удивительно нежным, почти трепетным — совсем не таким, как его обычная нарочитая небрежность. Кончики его пальцев едва коснулись моей щеки, но этого хватило, чтобы по коже побежали мурашки.
Я замерла, не в силах пошевелиться. Воздух между нами будто наэлектризовался, стал гуще, тяжелее.
— Риндо... — прошептала я, не зная, что сказать дальше.
Он не отнял руку, лишь слегка провёл большим пальцем вдоль линии скулы:
— Доброй ночи, Нана, — произнёс он, улыбнувшись. — И больше не плачь из‑за тех, кто этого не стоит.