Вкус малины

4 февраля. Ледовая арена.

Утренний лед Милана был похож на застывшее зеркало, еще не тронутое шрамами от коньков. Зерницкая вышла на раскатку первой. В голове было пусто и звонко, как в этой огромной арене. Раздражение вчерашнего вечера выгорело, оставив после себя только сухую, концентрированную злость, которую она направила в ноги.

Виктория начала с простых прыжков, постепенно наращивая обороты. Тройной лутц легко, привычно. Но сегодня ее целью была не стабильность. Сегодня ей нужно было переступить через черту. Она зашла на четверной. Скорость была предельной, ветер свистел в ушах. Блондинка почувствовала, как тело привычно напряглось перед броском.

«Ты слишком рано раскрываешь левое плечо» -
прозвучал в сознании голос Ильи.

Она стиснула зубы.

— Ну, смотри, гений.

Заход. Глубокое внешнее ребро. Правая нога уходит назад, готовясь к удару зубцом. И в тот момент, когда нужно было рвануть вверх, Вика сделала то, чего никогда не делала раньше. Она силой воли заставила свое левое плечо остаться на месте. Она прижала его к корпусу, не давая ему развернуть ее раньше времени.

Удар. Взлет.

Мир превратился в безумный калейдоскоп из белого льда и темных трибун. Но в этот раз девушка не почувствовала привычного «заваливания» оси. Тело, зажатое в стальную пружину, крутилось идеально ровно. Она чувствовала, как центробежная сила вжимает ее в саму себя, превращая в тугую, неуязвимую точку.

Раз, два, три, четыре...

Она раскрылась в тот самый микроскопический миг, когда лезвие коснулось поверхности. Лед не встретил ее жестким ударом, он принял ее. Правый конек четко врезался в поверхность, удерживая глубокое заднее ребро.

Чисто.

Вика проскользила на выезде несколько метров, раскинув руки, не в силах поверить в то, что произошло. В ее ушах не было аплодисментов, только звук собственного сердца, колотившегося о ребра. Она обернулась и посмотрела на свой след, одну длинную, уверенную дугу без лишних царапин и «грязи».

Это было оно. Ее первый чистый четверной лутц на олимпийском льду. Она затормозила у бортика, тяжело дыша. Восторг боролся в ней с глухим, колючим осознанием, это сработало. Его совет, который она так хотела проигнорировать, стал тем самым недостающим кирпичиком.

Зерницкая прислонилась лбом к холодному пластику борта. Ей хотелось кричать от радости, но одновременно с этим она чувствовала нестерпимое желание снова зайти в инстаграм Малинина и написать ему что-нибудь дерзкое. Просто чтобы он не думал, что она сдалась. Она победила прыжок. Но где-то в глубине души Вика понимала, что эта победа теперь навсегда будет связана с тем парнем, чья уверенность так ее бесила. И это, пожалуй, было самым сложным элементом во всей ее программе.

Вечер. Ледовая арена.

Вечерний Милан засыпал, но олимпийская арена продолжала жить своей скрытой, ночной жизнью. Виктория вернулась на каток почти тайно. Ей нужно было убедиться, что утренний лутц не был случайным проблеском удачи. Она надеялась на тишину и одиночество, но, едва ступив на лед, услышала характерный, ни с чем не сравнимый звук, резкий, свистящий разбег и оглушительный удар зубца.

В центре площадки, под приглушенным ночным освещением, тренировался Малинин. Он был один. Без тренеров, без музыки, в одних наушниках. Его движения казались еще более пугающими в этой пустоте. Он словно нарушал законы физики в полной тишине. Вика замерла у бортика, не решаясь выйти. Она хотела уйти, но гордость пересилила. «Это и мой лед тоже». С глухим стуком девушка спрыгнула на поверхность.

Илья заметил ее сразу. Он затормозил, подняв веер ледяной крошки, и вытащил один наушник. Его взгляд был не таким колючим, как днем, скорее, уставшим, но все еще дерзким.

— Вернулась закрепить материал? - спросил он вместо приветствия. В его голосе не было издевки, только констатация факта.

— Лутц сам себя не выкатает - буркнула Вика, начиная разминку на другом конце катка.

Минут двадцать они тренировались параллельно, подчеркнуто игнорируя друг друга. Но на пустом льду невозможно не замечать партнера. Их траектории неизбежно пересекались. Девушка заходила на прыжок, Илья пролетал мимо в глубоком кораблике. Малинин шел на четверной, Вика оказывалась рядом, невольно наблюдая за его безумной высотой. Наконец, после очередного чистого каскада Зерницкой, Илья подъехал ближе.

— Вижу, плечо прислушалось - заметил он, облокачиваясь на бортик и переводя дух. — Неплохо. Для девушки вообще мощно.

— «Для девушки»? - блондинка резко затормозила перед ним. — Ты все еще не можешь без своих снисходительных комментариев?

— Я констатирую факты, Вика. У тебя крутка быстрее, чем у половины парней из первой разминки. Но ты тратишь слишком много сил на заход. Хочешь, покажу связку, которая экономит энергию перед лутцем?

Вика хотела сказать «нет». Она хотела развернуться и уехать. Но этот пустой ночной каток и магическая аура Олимпиады диктовали свои правила. Прагматизм победил гордость.

— Показывай - коротко бросила она.

Следующий час превратился в самую странную тренировку в ее жизни. Они больше не спорили. Они превратились в двух одержимых, делящих одну ледяную лабораторию. Илья показывал ей нюансы захода, Вика в ответ неожиданно для себя подсказала ему деталь в работе рук на вращениях, которую подсмотрела у своего хореографа. Между ними возникло странное, рабочее напряжение. Они не стали друзьями, контакт все еще «искрил» от избытка амбиций с обеих сторон. Илья был слишком прямолинеен, Вика слишком обидчива. Но когда они вместе зашли на синхронный четверной лутц, он как Бог четверных, она как его самая упрямая ученица, и оба приземлили его в унисон, тишина арены взорвалась звуком двух идеальных выездов.

Они остановились друг напротив друга, тяжело дыша. Пар поднимался от их тел в холодном воздухе. Илья усмехнулся и впервые протянул ей руку для короткого удара кулаками, жеста, принятого у фигуристов.

— Не бесишься больше? - спросил он, прищурившись.

— Бешусь - честно ответила Виктория, слегка коснувшись его кулака своим. — Но прыжок дороже.

— Справедливо - кивнул он и снова надел наушник. — Давай еще пять минут, и валим отсюда, пока охрана не проснулась.

Вика кивнула. Раздражение никуда не делось, но теперь оно стало топливом. Она поняла, что тренироваться с Малининым это как стоять рядом с реактором. Опасно, бесит, но заряжает так, как не сможет ни один тренер в мире.

Раздевалка.

Пар клубился, оседая мелкой водяной пылью на кафельной плитке, и влажное тепло ванной комнаты казалось густым и обволакивающим. Вика стояла под струями горячей воды, пытаясь смыть с себя усталость прошедшего дня, но мысли о Малинине не давали покоя, словно навязчивый, неприятный запах.

Почему он ей помог? Этот вопрос повторялся в ее голове, как заевшая пластинка. Неужели он действительно увидел в ней что-то, кроме «страховочного варианта»? Илья Малинин, восходящая звезда, человек, чьи четверные вызывали трепет даже у видавших виды судей. Что ему было до ее, Вики, до ее проблем с плечом, до ее вечного второго места?

Она провела рукой по мокрой коже, чувствуя, как вода смывает пот, но не тревогу. Она вспомнила, как он говорил про ее «стабильность», про то, как она «выгрызает каждый сантиметр льда». Это было не просто наблюдение. Это было что-то большее, словно он видел ее насквозь, как ни один тренер, ни один судья.

Виктория закрыла глаза, представляя его лицо в полумраке арены. Это спокойствие, эта уверенность, которая так раздражала. Неужели он сам когда-то проходил через такое же? Через годы борьбы, через сомнения, через ощущение, что ты просто не дотягиваешь?

Она вспомнила, как он помог ей с лутцем, показав, как держать плечо. В тот момент, когда фигуристка наконец приземлила прыжок, в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Не торжество, не превосходство, а именно удовлетворение. Словно он сам прошел эту дистанцию вместе с ней.

Вода стекала по ее щекам, смешиваясь с, возможно, случайными каплями. Она не могла понять, было ли это дружеское расположение, желание посоперничать на льду, или что-то еще, что лежало за гранью их короткого, напряженного общения. Илья Малинин был загадкой, которую ей, казалось, придется разгадывать еще долго. Она выключила душ. Тишина ванной комнаты стала оглушительной. Зерницкая вытерлась полотенцем, чувствуя, как кожа стынет на воздухе. Холод душа, который она иногда использовала, чтобы взбодриться, сейчас казался просто холодом. Холодом от непонимания.