18
После того поста что-то изменилось. Не в интернете — там по-прежнему кипело, комментировали, спорили, ненавидели и обожали. Изменилось внутри. В квартире. Между ними.
Глеб перестал читать телеграм-каналы. Венера не спрашивала, почему — просто заметила, что он больше не зависает в телефоне по ночам, не хмурится за завтраком, не сжимает челюсть так, что желваки ходят ходуном. Он работал. Много. С утра до вечера. Новый альбом «Philarmonia» рождался в этой маленькой таллинской квартире, на старом ноутбуке, с наушниками и бесконечными чашками кофе.
Это должен был быть его главный альбом. Не про смерть. Не про боль. Про жизнь. Про то, что он выжил. Про то, что кто-то вытащил его из темноты. Венера знала это, потому что каждую ночь слышала, как он набирает тексты, стирает, начинает заново. Он искал слова, которые никогда не искал раньше. Слова про нежность. Про тепло. Про то, что нельзя описать рифмами, но можно — музыкой.
— Послушай, — сказал он однажды вечером, протягивая ей наушники.
Венера надела, закрыла глаза. Трек назывался «Соната ей». Он был медленным, тягучим, с тем самым продакшеном, который Глеб оттачивал годами. Бас качал исподволь, голос звучал хрипло, почти шёпотом — и в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике.
Она слушала, не открывая глаз. Слова врезались в память сами собой:
«Она блестит на мне
Мне нужен мир на мне
Мне нужна ты такая, какая ты есть во тьме
Мне нужна ты лишь рядом, у-у
Мне нужна ты лишь рядом, у-у...»
Венера почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от холода. От того, что он спел про неё. Про то, как она блестит на нём — не буквально, конечно, но Венера поняла. Это про то, как она держится рядом, как её спокойствие отражается в нём, как её холодный свет освещает его тьму.
Дальше — больше:
«Я роллю сапфир, у нас пир
Ты жжёшь изнутри, будто спирт
Я снова покидаю твой мир, о-о
Дым бьётся об стену — ампир...»
Она знала, что такое «роллить сапфир». Дорого. Красиво. Опасно. И «пир» — не про еду, а про то, что между ними происходит что-то грандиозное, что-то, что не влезает в обычные слова. А она жжёт его изнутри, будто спирт — не больно, а очищающе. Сжигает старое, чтобы осталось только новое.
«Хаос на мне, не дай мне утонуть
Дрип я под воду больше пары минут
Глаза наверх, ведь там любят и ждут...»
Венера сжала зубы. Хаос. Он всегда говорил, что внутри него хаос. А она — та, кто не даёт утонуть. Та, кто держит над водой, когда он уходит в глубину. «Глаза наверх, ведь там любят и ждут» — это про неё? Про то, что она смотрит на него сверху, когда он тонет? Или про что-то другое, более тёмное, что было в его жизни до неё?
«Меня здесь нет, я
Целую сквозь звук
Рисую свой труд
Бёрберри — мой снуд...»
Она почти улыбнулась. «Целую сквозь звук» — это про то, как он записывает этот трек, про то, как его голос касается её через наушники, через расстояние, через всё. А «бёрберри — мой снуд» — это такой тонкий, почти незаметный штрих. Дорогой шарф, которым можно укутаться от холода. Но она знала: никакой шарф не согреет его так, как она.
«Наплачь мне океан, а-а-а
Чтоб мы могли уйти
Вплавь...»
Венера открыла глаза. В них не было слёз — она никогда не плакала при нём. Но внутри всё дрожало. «Наплачь мне океан» — это она. Это про то, как она никогда не плачет, но если бы заплакала — её слёз хватило бы на океан. Чтобы уплыть. Вместе. От всего этого дерьма.
Трек закончился. Тишина.
Венера сняла наушники.
— Это лучшее, что ты написал, — сказала она. Голос был ровным, но Глеб знал её достаточно, чтобы услышать то, что скрывалось за этим спокойствием.
— Правда? — спросил он, хотя по глазам было видно — он и сам знал.
— Я никогда не вру, Глеб.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Зелёные глаза — уставшие, серьёзные, но с той самой искрой, которая появлялась только когда он делал что-то настоящее.
— Там есть строчка, — сказал он. — «Мне нужна ты такая, какая ты есть во тьме». Это про то, что ты не притворяешься. Ты не играешь светлую, когда внутри темно. Ты просто есть. И этой темноты не боишься.
— Я ничего не боюсь, — ответила Венера.
— Врёшь.
— Докажи.
Он не стал доказывать. Просто подошёл, взял её лицо в ладони — тёплые, шершавые — и поцеловал. Медленно. Глубоко. Так, чтобы она почувствовала каждое слово, которое он не сказал.
— «Соната ей» будет в этом альбом, — сказал он, отстранившись.
— Это будет идеально.
—Эта песня это мое новое начало. А она — про тебя.
Венера кивнула. Не улыбнулась — она вообще редко улыбалась. Но в её глазах было то самое тепло, которое он видел только тогда, когда они оставались вдвоём.
— Тогда заканчивай альбом, — сказала она. — Я подожду.
«Philarmonia» вышел через две недели.
Глеб выложил альбом без предупреждения — просто ссылка в его старом, давно заброшенном инстаграме. Без подписи. Без обложки. Только тринадцать треков,которая начиналась со «Может расскажешь что ты чувствуешь(Главные ворота)» и заканчивалась тишиной.
Через час у него было двести тысяч прослушиваний. Через три — миллион.
Венера сидела на балконе, слушала «Сонату ей» в наушниках в сотый раз и смотрела на море. Глеб курил рядом, не мешая.
— Теперь они знают, — сказала она.
— Что знают?
— Что ты не просто рэпер. Что ты человек. Который умеет любить.
Глеб выпустил дым в серое небо.
— Это ты меня таким сделала, — сказал он. — До тебя я умел только умирать. С тобой научился жить.
Венера сняла наушники, повернулась к нему.
— Не преувеличивай, — сказала она холодно, но в глазах было то самое тепло.
— Не преувеличиваю, — ответил Глеб. — Констатирую факт.
Она хотела что-то сказать, но передумала. Просто взяла его за руку и осталась сидеть на балконе, глядя на море.
В наушниках всё ещё играла «Соната ей» — его голос, его слова, его сердце, которое она когда-то остановила, а потом заставила биться снова.
Им не нужно было много слов. У них была вечность. Или хотя бы столько, сколько им отпущено.
А это, чёрт возьми, уже больше, чем у большинства.