20
"Philarmonia" не просто залетел в чарты — он там поселился.
Первые две недели альбом слушали фанаты. Третью — критики. К концу месяца о нём писали даже те, кто никогда не интересовался русским рэпом. «Сонату ей» разбирали на цитаты в модных подкастах, а сапфировое платье Венеры (пусть и винтажное) вдруг стало трендом — блогеры заказывали похожие у дизайнеров, не понимая, что настоящие сапфиры нельзя скопировать.
Глеб молчал. Не давал интервью. Не выходил в эфиры. Не постил сторис. Он просто смотрел на цифры в банковском приложении и не верил своим глазам.
— Сколько? — спросила Венера, заглядывая ему через плечо.
— Много, — ответил Глеб. — Очень много.
— Это хорошо или плохо?
— Это странно. Я был мёртв, Венера. А теперь у меня больше денег, чем было при жизни.
Она села рядом на диван, взяла его телефон, посмотрела на баланс. Её лицо не изменилось.
— Купим квартиру, — сказала она.
— В Москве?
— Нет. В Питере.
Глеб повернулся к ней.
— Почему в Питере?
— Потому что там мы будем счастливы.
Он смотрел на неё долгим взглядом. Спокойная, холодная, с каштановыми волосами, рассыпанными по плечам. В её глазах — никакого восторга. Только уверенность.
— Хорошо, — сказал Глеб. — Ищем квартиру в Питере.
Они нашли её через месяц. На Василеостровском острове, в тихом переулке, с окнами на Малую Неву. Старый дом, высокие потолки, лепнина на стенах и огромные окна, в которые заглядывала вода.
Венера настояла на шторах блэкаут — конечно. И на отдельной комнате для Глеба, где он мог записывать музыку, не мешая ей читать.
— Ты не хочешь спать со мной? — спросил Глеб, когда она показала ему планировку.
— Хочу. Но я хочу, чтобы у тебя была своя берлога. Ты — медведь. Тебе нужно место, где можно злиться и курить в закрытом помещении.
— Я не курю в закрытом помещении.
— Будешь. Я разрешаю.
Он усмехнулся, обнял её за талию, притянул к себе.
— Ты лучшая жена, — сказал он.
— Я знаю, — ответила Венера.
Они въехали в начале осени. Глеб сам таскал коробки — Венера только указывала, куда ставить. Ни грузчиков, ни помощников. Только они вдвоём. Как всегда.
Первую ночь в новой квартире они не спали. Сидели на подоконнике в спальне, смотрели на Неву, пили виски (Глеб) и чай (Венера). За окном проплывали баржи, где-то кричали чайки, город шумел своей обычной питерской жизнью.
— Мы дома, — сказала Венера.
— Да, — кивнул Глеб. — Дома.
Он закурил. Она не запрещала. Ветер с реки разносил дым по комнате, но Венера только прикрыла окно — наполовину.
— Глеб, — сказала она.
— М?
— Ты думал о туре?
Он выпустил дым в потолок.
— Думал. Слава звонил. Говорит, время пришло.
— И что ты решил?
— Решил, что сделаю. Но не большой. Не стадионы. Маленькие клубы. Как в старые времена. Чтобы слышать, как люди дышат.
Венера кивнула.
— Тогда делай, — сказала она. — А я буду за кулисами.
— Как всегда.
— Как всегда.
Тур назывался «Philarmonia».
Десять городов. Только Россия. Только маленькие площадки. Глеб не хотел света софитов — хотел темноты, дыма, близких лиц. Он сам выбирал клубы — те, где выступал ещё до славы, когда был просто Глебом Голубиным, а не Фараоном.
Венера поехала с ним. Конечно. Она всегда была рядом — но не навязывалась. Сидела за кулисами, читала книгу, пила кофе и ждала. А после концертов они возвращались в гостиницу, и Глеб молчал, потому что голос садился от песен, а Венера не задавала вопросов. Просто сидела рядом. Дышала. Была.
В Питере, на последнем концерте тура, случилось то, чего никто не ждал.
Глеб вышел на сцену в чёрной худи и джинсах, как обычно. Открыл альбом — «Сонатой ей». Зал затих. Тысяча человек слушали, затаив дыхание. А когда трек кончился, Глеб не стал включать следующий. Он снял наушники, подошёл к краю сцены и сел — прямо на край, свесив ноги.
— Я хочу вам кое-что сказать, — начал он. Голос был хриплым, уставшим, но спокойным. — Вы знаете, что я умер. Вы знаете, что я воскрес. Вы не знаете как. И не узнаете никогда. Но есть кое-что, что я могу вам сказать.
Он помолчал. Зал молчал.
— Та девушка, которая всегда стоит за кулисами. Которая никогда не выходит на сцену, не даёт интервью, не постит сторис. Она — причина, почему я здесь. Не только на этой сцене. Здесь — в этом мире.
Толпа выдохнула.
— Она моя жена, — сказал Глеб. — И сегодня — в последний день тура — я хочу, чтобы она вышла сюда. Ко мне.
Венера, стоявшая за кулисами, замерла. Она не ожидала. Глеб никогда не говорил о ней со сцены.
— Выходи, — сказал он в темноту. — Не бойся. Ты ничего не боишься.
Венера вышла.
В белой футболке, джинсах, с распущенными волосами. Без макияжа. Без платья. Обычная — но для Глеба — нет. Она встала рядом с ним, посмотрела в зал. Тысяча пар глаз смотрели на неё.
— Это Венера, — сказал Глеб. — Моя жена. Моя жизнь. Моё воскрешение.
Он взял её за руку. Крепко. По-своему.
Зал аплодировал. Не орал, не свистел — просто аплодировал. Долго. Громко. Искренне.
Венера не улыбнулась. Но чуть сжала его пальцы.
— Спасибо, — сказала она в микрофон — тихо, почти шёпотом. — Спасибо, что слушаете его. Он этого заслуживает.
Она повернулась и ушла за кулисы.
Глеб смотрел ей вслед. Потом взял микрофон, надел наушники.
— Продолжим, — сказал он.
И заиграл следующий трек.
После тура они вернулись в Питер. В свою квартиру на Василеостровском. С видом на Неву.
Глеб сидел на подоконнике, курил, смотрел на воду. Венера читала книгу на диване.
— Ты сегодня говорил обо мне, — сказала она, не поднимая головы.
— Говорил.
— Зачем?
— Чтобы они знали. Не только про музыку. Про тебя.
Венера отложила книгу, подошла к нему, встала между коленями.
— Мне не нужно, чтобы они знали, — сказала она. — Мне нужно, чтобы ты знал.
— Я знаю, — он взял её за подбородок. — Поэтому и сказал.
Она поцеловала его. Медленно. Вкус дыма и виски. Холодные губы — но внутри тепло.
— Глеб.
— М?
— Ты будешь ещё писать альбомы?
— Буду.
— А я буду их слушать. Первой.
Он усмехнулся. Клыки, уголки губ, пошловато и красиво.
— Ты всегда первая, Венера. Всегда.
За окном текла Нева. Шумел Питер. Где-то в Москве продолжали копать телеграм-каналы, строить теории, обсуждать их жизнь.
Но им было всё равно.
Они были дома. У друг друга. И это было главное.