11
Месяц ушёл на то, чтобы Глеб окончательно пришёл в себя. Он ел за троих, спал по двенадцать часов, набирал вес и силы. Врач — знакомый знакомого, который согласился не задавать лишних вопросов за хорошие деньги — подтвердил: сердце работает, лёгкие чистые, организм молодой и здоровый. Насколько это возможно для человека, который был мёртв полгода.
— Ты как Феникс, — сказала Венера, наблюдая, как он отжимается на полу её комнаты. — Из пепла.
— Из могилы, — поправил Глеб, не прерывая упражнений. — Феникс — это слишком пафосно.
— Ты рэпер. Пафос — твоя работа.
Он усмехнулся, поднялся, вытер пот со лба. Теперь он выглядел почти так же, как на старых фото — только волосы отросли чуть длиннее, а в глазах появилось что-то новое. Спокойствие. Или усталость. Или и то, и другое вместе.
— Я должен им сказать, — произнёс он, садясь на кровать.
— Кому?
— Пацанам. Славе, Артёму, Дане, Коле. Моим. — Он посмотрел на неё. — Они похоронили меня, Венера. Они плакали на моих похоронах. Я видел. Когда был... ну, в том состоянии. Я стоял рядом и смотрел, как они кидают цветы на гроб. Это было пиздец как больно.
Венера села рядом, взяла его за руку.
— А теперь ты скажешь им, что жив.
— Скажу. И скажу, что всё это время был в рехабе. Что инсценировал смерть, чтобы сбежать от зависимости. Что лечился. Что теперь чист.
— Это неправда, — тихо заметила Венера.
— Это полуправда, — поправил Глеб. — Я действительно был болен. Я действительно умер от передоза. Но я не инсценировал смерть — я правда умер. А потом ты меня вернула. Но им я этого не скажу. Никогда. Потому что они не поверят в экстрасенсов и воскрешения. А в рехаб поверят.
Венера кивнула. Она понимала.
— А как же твоя аудитория? Фанаты?
Глеб замолчал надолго. Смотрел в окно, на серое московское небо. Потом сказал:
— Я запишу альбом. «Million Dollar Depression». Он уже был почти готов, когда я... ну. Я допишу. Выпущу. А потом дам интервью. Скажу правду. Что не умер. Что лечился. Что теперь хочу жить и делать музыку.
— Они поверят?
— Не все. Но те, кому я нужен — поверят. Остальные... — он пожал плечами. — Остальные пусть идут лесом.
Встреча с друзьями была назначена на субботу.
Глеб нервничал — Венера чувствовала это по тому, как он постоянно поправлял худи, как заламывал пальцы, как ходил по комнате из угла в угол. Она не мешала. Просто сидела на кровати и смотрела.
— Ты справишься, — сказала она, когда он в сотый раз прошёлся мимо неё.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты уже умер и воскрес. Разговор с друзьями — это мелочи по сравнению с этим.
Глеб остановился. Посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты права, — выдохнул он. — Блять, ты всегда права. Это бесит.
— Привыкай.
Он усмехнулся и поцеловал её в лоб.
— Если я не вернусь...
— Ты вернёшься.
— Если я не вернусь, значит, они меня убили. Во второй раз. Тогда подашь на них в суд.
— Иди уже, — Венера шлёпнула его по спине.
Глеб надел куртку — свою чёрную кожаную.Кепку, тёмные очки. Вышел в коридор.
Обернулся на пороге.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю, — ответила Венера. — Иди уже, Глеб.
Дверь закрылась.
Она осталась одна в комнате, где ещё пахло его новым, живым телом — потом, гелем для душа, чем-то неуловимо сладким. И стала ждать.
Встреча была на съёмной квартире — нейтральной территории. Слава, Артём, Даня и Коля приехали первыми. Они не знали, зачем их позвали. Только то, что кто-то, представившийся «старым другом», попросил о встрече.
Когда Глеб вошёл, повисла тишина.
— Здарова, — сказал он, снимая очки.
Коля выронил телефон. Артём побледнел так, что его татуировки стали ярче. Даня открыл рот и не смог закрыть. Слава — самый старший, самый спокойный — медленно встал из-за стола.
— Это не смешно, — сказал Слава. — Кто ты?
— Я Глеб. Твой друг. Который умер полгода назад. Но не умер.
— Докажи, — голос Артёма дрожал.
Глеб закатал рукав. На предплечье — та самая татуировка, знак анархии.
— Моя татуировка,помнишь вместе ходили набивать?-сказал Глеб Артему.
Артём побелел ещё сильнее.
— Глеб... — прошептал он. — Ты... ты правда...
— Живой, — закончил Глеб. — Да. Живой.
Дальше всё смешалось. Слава обнял его первым — так сильно, что затрещали рёбра. Артём просто сел на пол, уткнувшись лицом в колени. Даня и Коля стояли, не веря своим глазам, пока Глеб не подошёл и не обнял их обоих сразу.
— Как? — спросил Слава, когда эмоции немного улеглись. — Как это возможно?
Глеб сел на диван, закинул ногу на ногу. Взял паузу.
— Я не умер, — сказал он. — Я инсценировал свою смерть.
— Зачем? — выдохнул Коля.
— Потому что я был болен. Вы знаете. Вы все знали, что я употребляю. Вы пытались меня спасти, а я не слушал. — Глеб посмотрел на каждого по очереди. — Я дошёл до точки. В тот вечер, когда все подумали, что я умер от передоза, я на самом деле... я понял, что если не остановлюсь — умру по-настоящему. Не на час, не на день. Навсегда.
— И что? — Артём поднял голову, глаза красные. — Ты просто исчез? Заставил нас думать, что ты мёртв? Полгода, Глеб! Полгода мы...
— Я знаю, — голос Глеба дрогнул, но он взял себя в руки. — Я знаю, что поступил как мудак. Но я не мог иначе. Если бы я остался — я бы не вылез. Мне нужно было умереть для всех, чтобы воскреснуть для себя.
— Где ты был? — спросил Даня.
— В рехабе. В закрытом. За границей. Без телефона, без связи, без новостей. Только терапия, врачи, спортзал. — Глеб говорил ровно, почти спокойно — они репетировал эту речь с Венерой десятки раз. — Я прошёл через ад. Но я чист. Семь месяцев чистоты. И теперь я хочу вернуться.
— Ты... ты правда не употребляешь? — спросил Коля.
— Проверяй, — Глеб протянул руку венами вверх. — Хочешь — вези на анализы. Я чист. И больше не хочу умирать. Ни по-настоящему, ни понарошку.
Слава подошёл к нему. Посмотрел в глаза долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул.
— Ты мудак, — сказал он. — Но ты наш мудак. И мы рады, что ты жив.
Они обнялись снова. Все пятеро, как в старые времена, до славы, до денег, до всего этого дерьма.
А потом Глеб сказал:
— Я выпускаю альбом. «Million Dollar Depression». И я хочу, чтобы вы были со мной. В туре.
Тишина взорвалась.
Новый альбом Глеб записывал в той самой комнате.
Венера сидела в углу с ноутбуком — она помогала со сведением, потому что за годы прослушивания научилась разбираться в его звуке лучше любого продюсера. Глеб стоял у микрофона — дорогого, купленного за огромные бабки— и читал тексты, которые писал ночами, пока она спала.
— Это больно, — сказала Венера, когда он закончил трек про смерть. — Слушать это... больно.
— А ты думала, будет весело? — Глеб снял наушники, потянулся. — Альбом называется «Million Dollar Depression». Тут не будет песен про любовь и закаты.
— Про любовь есть, — возразила Венера. — «Эми»— он про любовь.
Глеб посмотрел на неё.
— «Эми» — это про тебя, — сказал он. — Ты меня из пепла вытащила. Это не песня про любовь. Это песня про воскрешение.
— Разве это не одно и то же?
Он замолчал. Потом подошёл, взял её лицо в ладони — тёплые, шершавые.
— Иногда ты говоришь такие умные вещи, что я чувствую себя тупым, — сказал он.
— Ты и есть тупой.
— А ты меня любишь.
— Тоже тупая, — она улыбнулась.
Альбом был готов через два месяца.
Глеб выложил его в сеть без предупреждения. В полночь. Просто ссылка в соцсетях, которая вела на стриминг, и короткий текст:
«Я не умер. Я был болен. Я лечился. Я вернулся. Этот альбом — моя исповедь. Слушайте, если хотите знать правду. Million Dollar Depression. Спасибо, что ждали».
Интернет взорвался.
Первые комментарии были полны недоверия, гнева, обвинений. «Это фейк», «Кто-то взломал аккаунт», «Фараон мёртв, прекратите издеваться над памятью». Но потом Глеб включил прямой эфир.
Он сидел в той самой комнате, в Хамовниках, на той самой кровати. Рядом никого не было — Венера стояла за кадром, держа телефон.
— Привет, — сказал Глеб в камеру. — Я ваш Фара. Я жив. И мне есть что вам сказать.
В эфире было сто тысяч человек. Потом двести. Потом полмиллиона.
Он рассказал ту же историю — про рехаб, про зависимость, про необходимость «умереть», чтобы спастись. Говорил спокойно, без надрыва, иногда усмехался, иногда замолкал на пару секунд, подбирая слова. Венера смотрела на него из-за кадра и чувствовала гордость — такую огромную, что она едва помещалась в груди.
— Я не жду, что вы все мне поверите, — закончил он. — Я не жду, что вы все меня простите. Я просто хочу делать музыку. Потому что это единственное, что я умею. Кроме... ну, кроме одного. Но об этом в другой раз.
Он усмехнулся, кивнул и отключился.
В комнате повисла тишина.
— Ты сказал «кроме одного», — заметила Венера. — Это было про меня?
— Может быть, — Глеб потянулся, закинул руки за голову. — А может быть, про умение вкусно готовить яичницу.
— Ты не умеешь готовить яичницу.
— Научусь. У меня теперь есть ради кого.
Тур анонсировали через неделю.
Билеты раскупили за два часа. «Million Dollar Depression Tour» — десять городов, Москва, Питер, Киев, Минск,Иркутск,Владивосток. Глеб хотел больше, но Венера сказала, что он ещё не окреп физически для длительных заездов.
— Ты не командуешь мной, — возмутился он.
— Командую. Потому что я та, кто тебя воскресил. И если ты снова умрёшь от переутомления, я тебя второй раз вытаскивать не буду.
— Будешь.
— Не буду.
— Будешь.
— Спорим?
Он засмеялся и сдался.
Первый концерт был в Москве, в клубе. За кулисами он нервничал так, что Венера чуть не силой влила в него успокоительное.
— Я не могу, — сказал он, глядя в зеркало. — Они смотрят на меня. Они думают, что я мертвец. Что я воскресший зомби.
— Ты воскресший зомби, — спокойно сказала Венера. — Но очень сексуальный. Иди и докажи им, что ты живой.
Он посмотрел на неё. Улыбнулся.
— Ты пойдёшь со мной?
— На сцену? Нет. Я буду за кулисами. Ждать.
— Аплодировать?
— Морально.
— Этого достаточно, — Глеб поцеловал её. Быстро. Жадно. — Я люблю тебя.
— Я знаю. Иди уже.
Он вышел.
Сцена. Свет. Толпа.
Когда Глеб появился в луче прожектора — живой, настоящий, в своей белой худи с чёрным принтом, с цепочкой на шее, с растрёпанными светлыми волосами — зал взорвался.
Кто-то плакал. Кто-то кричал. Кто-то просто смотрел, открыв рот, не веря своим глазам.
— Здарова, — сказал Глеб в микрофон. — Я по вам скучал.
И зал затих.
А потом зазвучал первый трек. «Million Dollar Depression». Его голос — живой, хриплый, настоящий — заполнил всё пространство.
Венера стояла за кулисами, прижав кулак ко рту, и смотрела на него. На своего Глеба. Который умер. Который воскрес. Который стоял сейчас на сцене и пел о своей боли, о своей смерти, о своём возвращении.
— Ты справился, — прошептала она. — Ты справился, дурак.
Глеб будто услышал. На секунду повернул голову в её сторону, в темноту за кулисами, и улыбнулся. Той самой улыбкой — светлой, удивлённой, мальчишеской.
И продолжил петь.
А Венера стояла и слушала. И чувствовала, как её сердце бьётся в такт его музыке. Живое. Настоящее.
Как и он.