9
Венера проснулась от того, что кто-то дышал ей в затылок.
Тёплый воздух касался шеи, волосы на затылке шевелились от каждого выдоха. Она не открывала глаза сразу — боялась, что это сон. Что откроет — и никого не будет. Только пустая комната и шторы блэкаут, за которыми прячется московское утро.
Но дыхание было настоящим.
Она медленно повернулась.
Глеб спал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Одна рука свесилась с кровати, другая — под её подушкой. Светлые волосы растрепались, закрывали половину лица. Он дышал. Ровно. Глубоко. Грудная клетка поднималась и опускалась.
Живой.
Венера протянула руку и осторожно коснулась его плеча. Кожа была тёплой. Не холодной, как всегда. Не ледяной. Тёплой, как у обычного человека, который просто спит рядом.
Глеб шевельнулся, что-то пробормотал во сне — неразборчиво, хрипло — и перевернулся на спину, раскинув руки в стороны. Его лицо было расслабленным, беззащитным. Венера смотрела на него и не могла насмотреться.
«Ты здесь, — подумала она. — Ты правда здесь».
Он открыл глаза сам, без будильника. Сначала моргнул пару раз, привыкая к свету — ночник всё ещё горел, но сквозь шторы уже пробивалось утро. Потом повернул голову, увидел её — и улыбнулся.
Та самая улыбка. Сонная, ленивая, чуть кривая.
— Ты смотрела на меня, — сказал он голосом, полным песка.
— Нет.
— Врёшь.
— Докажи.
— Ты моргнула, когда я открыл глаза. Значит, смотрела до этого.
Венера фыркнула и отвернулась. Глеб рассмеялся — низко, с хрипотцой, и от этого смеха у неё внутри всё перевернулось.
— Иди сюда, — он потянул её за руку.
— Я не хочу.
— Врёшь опять.
Она не сопротивлялась. Позволила себя притянуть, уткнулась носом ему в ключицу и выдохнула. Он пах теперь не дымом и старой карамелью — он пах телом. Живым. Тёплым. Немного потом и чем-то сладким, как гель для душа, которым она мылась вчера.
— Ты пахнешь мной, — заметила Венера.
— Я спал на твоей подушке. И под твоим одеялом. И вообще, я теперь живой, мне нужно время, чтобы обзавестись своим запахом.
— Ты пахнешь как моя подушка.
— Лучше, чем как мёртвый?
Она подняла голову и шлёпнула его ладонью по груди.
— Не шути про это.
— Венера, — Глеб перехватил её руку, переплёл пальцы. — Если я не буду шутить про смерть, мне придётся плакать. А я не хочу плакать. Я хочу жить. С тобой.
Она посмотрела на их сцепленные руки. Его пальцы — длинные, с остатками татуировок на костяшках — лежали поверх её, чуть более тёмные, чуть более грубые. Тёплые. Живые.
— Ты завтракать будешь? — спросила она вместо ответа.
— А что есть?
— Не знаю. Мать вчера борщ варила.
— Борщ, — Глеб закрыл глаза с блаженным выражением. — Я полгода не ел. Всамделишный борщ. Венера, ты меня угробишь воскрешением.
— Тогда лежи, я принесу.
Она попыталась встать, но он не отпустил её руку.
— Не уходи.
— Я на кухню.
— А я с тобой.
— Глеб, ты даже на ногах не стоял ещё. Ты вчера ползал до кровати на карачках.
— И что? — он сел, свесил ноги с кровати. Покачнулся, но удержался. — Видишь? Стою. Почти.
Венера вздохнула с таким видом, будто он был её третьим ребёнком, которого она не рожала, но уже устала воспитывать.
— Ладно. Идём. Но если упадёшь — я не потащу тебя обратно. Оставлю в коридоре.
— Жестокая, — Глеб поднялся, опираясь на её плечо. — Мне это в тебе нравится.
Они вышли в коридор. Венера поддерживала его за талию — он был выше, тяжелее, но она держала крепко. Глеб шагал медленно, привыкая к новому телу, которое вдруг стало настоящим. Каждый шаг отдавался в костях, каждый вдох наполнял лёгкие воздухом.
— Блять, — сказал он, останавливаясь посреди коридора.
— Что?
— Я чувствую запах. Борщ. Правда чувствую. И ещё... кофе. Твой отец кофе пьёт?
— Да. Он всегда пьёт кофе по утрам.
— Я тоже теперь буду. Кофе. По утрам. С тобой.
Венера посмотрела на него. В полумраке коридора, в старой футболке (она дала ему свою — огромную, серую, которая доходила ему почти до колен, хотя на ней сидела как мешок), с растрёпанными волосами и счастливыми глазами он выглядел как человек, который только что получил второй шанс.
— Ты похож на бомжа, — сказала она.
— Я похож на человека, который не умер, — поправил он. — Это лучший лук в моей жизни.
На кухне было пусто — родители уже ушли на работу. Венера усадила Глеба на стул, сама разогрела борщ, налила в тарелку, положила сметану. Поставила перед ним.
Он смотрел на тарелку так, будто это был бриллиант.
— Ешь, — сказала Венера. — А то остынет.
Глеб взял ложку. Рука дрожала — непривычно было держать предметы после полугода бесплотности. Но он справился. Отправил первую ложку в рот. Закрыл глаза.
— Господи, — простонал он. — Это лучший борщ в мире.
— Это обычный борщ.
— Для тебя — обычный. Для меня — лучший. Потому что я его чувствую. Вкус. Температуру. Как он идёт по горлу. — Глеб открыл глаза, посмотрел на неё. — Ты не представляешь, как я скучал по этому. По простым вещам.
Он ел жадно, быстро, почти не жуя. Венера сидела напротив, пила чай и смотрела. В какой-то момент ей показалось, что она сейчас заплачет — просто от того, что он сидит здесь, живой, ест её мамин борщ и улыбается.
— Ты чего? — заметил Глеб, поднимая голову.
— Ничего.
— Опять врёшь.
— Я не вру. Я просто... рада. Что ты здесь. Что ты ешь. Что ты дышишь.
Он отложил ложку. Потянулся через стол, взял её руку в свои.
— Венера. Слушай меня. Я здесь, потому что ты меня вернула. Ты. Я не знаю, как это работает — наука, магия, судьба, — но я здесь, потому что ты не отпустила. Спасибо тебе. Не за еду. За жизнь.
Она сжала его пальцы.
— Не надо меня благодарить. Просто... будь здесь. Хорошо?
— Обещаю.
Он вернулся к борщу. Венера смотрела в окно. Солнце наконец пробилось сквозь московские тучи и залило кухню светом.
Первый день его новой жизни.