8
Всё изменилось во вторник.
Венера сидела на кухне, пила чай и смотрела в одну точку. Мать заметила это — в последнее время она замечала многое. Тени под глазами дочери, её рассеянный взгляд, то, как она закрывается в комнате и никого туда не пускает.
— Венера, — мать села напротив. — С тобой всё в порядке?
— Да.
— Ты врёшь.
Венера подняла глаза. В голосе матери была не злость, а тревога. Настоящая, глубокая, та, от которой у самой Венеры кольнуло в груди.
— В моей комнате... — она запнулась. — Там что-то есть.
Мать побледнела.
— Что значит «что-то»?
— Не пугайся. Оно не злое. Просто... оно там. Я его вижу. И слышу.
— Господи, — мать перекрестилась. — Сглазили? Квартира эта дешёвая, я сразу поняла, что здесь что-то не так! Риэлтор этот... с перхотью...
— Мам, — перебила Венера. — Я хочу позвать кого-нибудь. Кто разбирается.
Мать смотрела на неё секунду, потом резко встала, вытащила телефон из кармана джинсов.
— У моей знакомой есть одна женщина. Из Новосибирска. Она... ну, она с таким работает.
— С призраками?
— С разным, — мать уже листала контакты. — Её Аглая зовут. Дорого берёт, но если поможет...
— Поможет, — твёрдо сказала Венера.
Она не знала, откуда в ней эта уверенность. Но внутри горело что-то — надежда, отчаяние, любовь? — что заставляло верить.
Аглая приехала через три дня.
Высокая, худая, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, в длинном чёрном пальто и с огромной сумкой через плечо. Она прошла в квартиру, не здороваясь, окинула взглядом коридор, принюхалась, как собака, и спросила:
— Где комната?
Венера молча показала.
Аглая открыла дверь и замерла на пороге.
Глеб сидел на подоконнике, поджав одну ногу. При виде незнакомой женщины он напрягся — впервые Венера видела его таким. В его глазах мелькнул страх. Настоящий, животный.
— Уходи, — сказал он тихо, но жёстко. — Ты меня не трогай.
— Я не трогаю, — спокойно ответила Аглая. — Я смотрю.
Она сделала шаг в комнату, достала из сумки свечу, зажгла её. Поставила на пол. Потом ещё одну. И ещё.
— Ты здесь уже давно, — сказала она Глебу, не оборачиваясь. — Привязан к этой комнате. И к ней. — она кивнула на Венеру. — Но ты не злой. Ты просто... потерянный.
— Я знаю, что я потерянный, — огрызнулся Глеб. — Ты мне новость не сказала.
Аглая повернулась к нему. В её глазах не было страха. Только холодное, профессиональное любопытство.
— Ты хочешь остаться?
— Я хочу жить, — выпалил Глеб. — По-настоящему. Чувствовать тепло. Дышать. Быть с ней. — он посмотрел на Венеру. — Я хочу быть живым.
Венера стояла у двери, прижав кулак ко рту. Она боялась дышать. Боялась, что если сделает лишнее движение, всё рассыплется.
Аглая молчала долго. Потом вытащила из сумки старую книгу в кожаном переплёте, начала листать. Бормотала что-то себе под нос — на языке, которого Венера не знала.
— Это дорого стоит, — сказала она наконец. — Не в деньгах. В последствиях.
— Каких последствиях? — спросила Венера.
— Я верну его в тело. Но время ушло. Его тело... оно не в лучшем состоянии. Похороны были, ты же понимаешь.
— Так что, его эксгумировать? — голос Венеры дрогнул.
— Нет, — Аглая покачала головой. — Я не настолько сильна. Я создам новое. Из того, что осталось. Из его памяти. Из его образа. Из твоей любви.
— Из чего? — переспросил Глеб.
— Из того, что держит тебя здесь. — Аглая посмотрела на Венеру. — Ты готова? Это отнимет у тебя часть жизни. Не много. Год, может быть, два. Ты будешь стареть быстрее.
Венера не колебалась ни секунды.
— Делай.
— Венера, нет, — Глеб спрыгнул с подоконника, подошёл к ней. — Не смей. Я не позволю тебе жертвовать собой ради меня.
— Не тебе решать, — сказала она спокойно. — Я уже решила.
Он схватил её за плечи — холодные пальцы сжались почти до боли.
— Послушай меня. Я мёртвый. Я заслужил это. А ты живая. У тебя вся жизнь впереди. Не отдавай её за призрака.
— Ты не призрак, — Венера посмотрела ему прямо в глаза. — Ты Глеб. Человек, который танцует со мной под старые треки. Который смотрит Тарантино и матерится в кровавых сценах. Который называет меня красивой и не требует ничего взамен. Ты — единственный, кто меня видит. И я не отпущу тебя. Понял?
Глеб открыл рот, чтобы возразить, но не смог. В его зелёных глазах стояли слёзы.
— Ты ненормальная, — прошептал он.
— Я знаю, — она улыбнулась. — Делай, Аглая.
Ритуал занял три часа.
Аглая чертила на полу круги, жгла травы, читала заклинания на мёртвых языках. В комнате стало темно — даже шторы блэкаут не могли сделать темнее, чем эта тьма. Она была живой. Она дышала. Она тянулась к Глебу, обвивала его, как змея.
— Не сопротивляйся, — приказала Аглая. — Пусть идёт.
— Что идёт? — спросил он хрипло.
— Смерть. Она уходит из тебя. Будет больно.
— Я привык к боли.
Венера стояла в стороне, в углу комнаты, как велела Аглая. Она сжимала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Кровь. Капельки. Но она не чувствовала.
Глеб корчился на полу в круге из свечей. Его тело — призрачное, полупрозрачное — начало меняться. Наливаться цветом. Кожа стала розоветь, волосы — блестеть, губы — краснеть. Он кричал. Не от боли — от того, что чувствовал. Тепло. Кровь. Сердце, которое забилось в груди в первый раз за полгода.
— Ещё немного, — прошептала Аглая. — Ещё немного...
И вдруг всё кончилось.
Свечи погасли сами. Тьма рассеялась. Комната снова стала обычной — шторы, кровать, ночник на тумбочке.
А на полу, свернувшись калачиком, лежал Глеб.
Живой.
Совсем живой.
Венера бросилась к нему, упала на колени, прижала ладони к его лицу. Кожа была тёплой. Чёрт возьми, тёплой!
— Глеб, — выдохнула она. — Глеб, слышишь меня?
Он открыл глаза. Зелёные. Живые. Сфокусированные на ней.
— Венера... — его голос был хриплым, но настоящим. — Я... я чувствую. Пол. Холодный. И твои руки. Тёплые.
Она заплакала.
Впервые за много лет — по-настоящему, навзрыд, не скрываясь. Слёзы текли по щекам, капали на его лицо, и он не вытирал их. Только смотрел на неё, как на чудо.
— Ты живой, — повторяла она сквозь рыдания. — Ты живой, ты живой, ты живой...
Аглая тихо собрала свои вещи, потушила огарки свечей, взяла сумку.
— Он будет слаб первое время. Нужно много пить, много есть. Сердце может шалить — оно не билось полгода. Но он жив. — Она посмотрела на Венеру. — Ты заплатила высокую цену. Не жалей.
— Я не жалею, — прошептала Венера, не отрывая взгляда от Глеба.
Аглая кивнула и вышла. Дверь за ней закрылась тихо.
И они остались одни.
Глеб медленно сел, опираясь на руки. Посмотрел на свои ладони — розовые, с венами, с настоящей кожей. Потрогал лицо — щетина, губы, нос. Всё на месте.
— Я живой, — сказал он, как заклинание. — Блядь, я правда живой.
— Да, — Венера всхлипнула и улыбнулась.
Он посмотрел на неё. На её мокрое лицо, красные глаза, дрожащие губы.
— Ты самая красивая, когда плачешь, — сказал он.
— Заткнись, — она ударила его кулаком в грудь — слабо, почти невесомо.
— Ой, больно, — усмехнулся Глеб.
А потом она набросилась на него.
Венера целовала его лицо — лоб, щёки, нос, подбородок, уголки губ. Быстро, жадно, как будто боялась, что он снова исчезнет. Глеб не сопротивлялся. Он сидел неподвижно, позволяя ей делать всё, что она хочет, и улыбался. Той самой улыбкой — светлой, удивлённой, мальчишеской.
— Ты меня задушишь любовью, — прошептал он.
— Не задушу, — выдохнула Венера ему в губы. — Ты уже мёртвый был. Больше не позволю.
Она целовала его снова и снова — пока не охрипла, пока не кончились слёзы, пока не перестало болеть в груди. А он гладил её по волосам, прижимал к себе и чувствовал, как её тепло разливается по его новому, живому телу.
— Спасибо, — сказал он в её макушку. — За всё.
— Не надо меня благодарить, — пробормотала она. — Просто... не умирай больше. Хорошо?
— Обещаю, — Глеб поцеловал её в лоб. — Венера... я люблю тебя.
Она подняла голову. Посмотрела в его зелёные глаза — теперь они были не призрачными, а настоящими, с бликами, с жизнью.
— Я знаю, — ответила она. — Я тоже. Давно уже.
Он улыбнулся — широко, по-настоящему, так, как не улыбался, наверное, даже при жизни. И притянул её к себе.
За окном вставало солнце. Московское, бледное, но тёплое. Оно заглянуло в щель между шторами и осветило их — живого и живую — в комнате, где ещё недавно жил призрак.
Но теперь здесь не было призраков.
Были только они. И вся жизнь впереди.