6
После того поцелуя между ними будто упала какая-то стена. Не та, что разделяла живых и мёртвых — эта никуда не делась, — а та, что держала их на расстоянии. Та, из-за которой Венера боялась подойти ближе, а Глеб — остаться.
Теперь они сидели рядом. Постоянно. На кровати, на полу, на подоконнике — везде, где можно было сесть так, чтобы плечо касалось плеча. Венера привыкла к его холоду. Он больше не вызывал дрожи — только лёгкое, приятное покалывание, как после мятной жвачки на морозе.
— Включи «Dead Dynasty», — попросил Глеб в один из вечеров, когда родители ушли в гости, а Венера осталась одна на всю квартиру.
— Это же старая.
— Я знаю. Я хочу танцевать.
Венера подняла бровь.
— Ты хочешь танцевать. Призрак. Который, по идее, должен пугать людей и летать сквозь стены.
— А я и летаю, — Глеб усмехнулся и прямо на её глазах оторвался от пола на полметра. Повис в воздухе, скрестив ноги по-турецки. — Видишь? Могу. Но сегодня не хочу. Хочу танцевать. С тобой.
Она закатила глаза, но колонку включила. Тяжёлый бас ударил по стенам — трек был старым, ещё с первых микстейпов, когда Глеб только начинал, когда его голос был моложе и злее. Венера слушала его сотни раз, но никогда не танцевала под него. Она вообще не танцевала. Считала это глупым. Бессмысленным. Слишком открытым для человека, который всю жизнь прятался.
Глеб опустился на пол, взял её за руки.
— Не думай, — сказал он. — Просто двигайся.
— Я не умею.
— Врёшь. Твоё тело умеет. Ты просто не разрешаешь ему.
Она хотела возразить, но он уже начал двигаться сам — плавно, лениво, как делал это в клипах, когда был живым. Его светлые волосы падали на лицо, цепочка на шее поблёскивала в свете ночника. Он не был профессиональным танцором — в его движениях чувствовалась та самая расслабленность, которая делала его таким на сцене. Небрежный. Свой.
Венера смотрела и не могла отвести взгляд.
— Ну? — он протянул руку. — Иди сюда.
Она шагнула. Неуверенно. Потом ещё. Глеб поймал её за талию — холодные пальцы легли на тонкую ткань футболки — и повёл. Медленно. В такт музыке.
Сначала Венера была скованной, как робот, у которого заклинило суставы. Но Глеб не смеялся. Не подкалывал. Просто вёл, иногда что-то шептал — «расслабь плечи», «дыши», «я держу» — и постепенно она начала таять.
Её тело вспомнило то, что она давно забыла: как это — не контролировать каждое движение. Как это — просто быть. В музыке. В моменте. С ним.
— Улыбнись, — попросил Глеб, когда трек сменился на более медленный.
— Я улыбаюсь.
— Это не улыбка. Это лёгкое сокращение лицевых мышц. Я хочу настоящую.
Венера попыталась. Получилась кривая, но он кивнул, довольный.
— Уже лучше.
— Ты требовательный для мертвеца.
— А ты стеснительная для девушки, которая целует призраков.
Она фыркнула и толкнула его в грудь. Он сделал вид, что падает, — эффектно рухнул на кровать, раскинув руки в стороны.
— Убила, — констатировал он, глядя в потолок. — Второй раз.
— Не смешно.
— А я и не смеюсь.
Венера подошла, легла рядом. Повернулась на бок, подперев голову рукой. Глеб лежал неподвижно, смотрел на неё снизу вверх. В темноте его зелёные глаза светились — не буквально, конечно, но Венере казалось, что да.
— Ты скучаешь по сцене? — спросила она.
— Иногда. — Он пожал плечами. — По драйву. По тому, как толпа кричит твои слова. Как будто вы дышите одним воздухом. Это кайфово.
— А по чему ещё?
Глеб задумался. Провёл рукой по волосам — привычный жест, который Венера уже выучила наизусть.
— По студии. По ночам, когда записываешь что-то и понимаешь — это оно. То самое. Мурашки по коже. — Он повернул голову к ней. — А ты? Ты по чему скучаешь?
Венера не ожидала вопроса.
— Я... — она замолчала, обдумывая. — Я не знаю. Мне кажется, я никогда ничего не любила настолько, чтобы скучать.
— А сейчас?
Она посмотрела ему в глаза.
— Сейчас — да.
Глеб медленно улыбнулся. Не своей обычной усмешкой, а мягко, тепло. Так, будто она сказала что-то важное.
— Включи следующий трек, — попросил он.
— Опять танцевать?
— Нет. Теперь я хочу, чтобы ты послушала кое-что. Не как фанат. Как... как друг.
Она включила. Трек оказался неизданным — она его не знала. Медленный, грустный, с минимум бита и максимумом голоса. Глеб пел о том, что не успел. О людях, которых подвёл. О времени, которое утекло сквозь пальцы. И в конце — почти шёпотом: «Если ты это слышишь, значит, я всё ещё здесь. Хотя бы в этом».
Венера не плакала. Она вообще редко плакала. Но сейчас комок в горле стоял такой тугой, что пришлось сглотнуть несколько раз.
— Это красиво, — сказала она. — Очень.
— Я написал это за месяц до смерти, — тихо ответил Глеб. — Думал, выпущу в следующем альбоме. Не выпустил.
— Выпустишь, — сказала Венера. — Я запишу. Сделаю ремастер. Выложу в сеть. Если ты, конечно, не против.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты бы сделала это?
— Да.
— Зачем?
— Чтобы люди знали, кем ты был на самом деле. Не просто «рэпер Фараон, умер от передоза». А человек. Который умел любить. И сожалеть. И надеяться.
Глеб закрыл глаза. Его грудь поднималась и опускалась — хотя Венера знала, что он не дышит. Наверное, привычка. Та, что осталась от жизни.
— Ты странная, Венера, — сказал он. — Ты знаешь это?
— Знаю.
— Мне это нравится.
Она легла на спину, рядом с ним, и они смотрели в потолок под звуки его же голоса из колонки. И это было странное счастье — быть рядом с тем, кого уже нет, и чувствовать, что он здесь. По-настоящему.