5
Прошла неделя.
Венера привыкла к новому ритму. Утром — универ, где она сидела на парах, делала вид, что слушает, и почти нормально общалась с девочками. Алиса перестала задавать лишние вопросы, но иногда бросала на неё обеспокоенные взгляды. Женя и Катя, кажется, решили, что Венера просто странная — ну, бывает.
Вечером — возвращение домой. Дверь в комнату, которую она теперь запирала изнутри (мать сначала удивилась, потом махнула рукой — подростковый возраст, что поделать). И он.
Глеб почти не выходил из её комнаты. Иногда Венера ловила себя на мысли, что он, наверное, мог бы ходить по всей квартире — стены для призраков не преграда, — но он не уходил. Сидел на подоконнике, лежал на кровати, стоял у окна. Ждал. Её.
— Ты как домашний питомец, — сказала она однажды, снимая кроссовки.
— Хочешь, залаю? — лениво отозвался Глеб из кресла.
— Хочу, чтобы перестал называть меня «девочкой».
— Хорошо, женщина.
— Это звучит как ругательство в твоём исполнении.
— А я и не ругаюсь. Я констатирую факт. Ты взрослая, самостоятельная, холодная как лёд снаружи и горячая внутри. — Он прищурился. — Я прав?
Венера не ответила. Прошла к столу, включила ноутбук.
— Что делаешь? — спросил Глеб, подходя ближе.
— Домашку. У нас эссе по Бодлеру.
— О, Бодлер. — Он склонил голову, заглядывая в экран. Венера чувствовала его присутствие спиной — холодок, мурашки. — «Цветы зла». Классика.
— Ты читал?
— Я не только материться умею, Венера. — Он усмехнулся, но без обиды. — В школе нормально учился. Потом забросил, конечно. Но Бодлера помню. Он про тьму, про боль, про красоту в уродстве. Это близко.
— Близко к чему?
— Ко мне, — просто ответил Глеб. — К моей музыке.
Она повернулась на стуле. Он стоял рядом — слишком близко для призрака, слишком далеко для человека. В вечернем свете, пробивающемся сквозь щель между шторами, его лицо казалось почти живым. Почти нормальным.
— Расскажи мне, — попросила Венера.
— О чём?
— О тебе. Не о Фараоне. О Глебе.
Он помолчал. Потом опустился на пол, сел у её ног, вытянув длинные ноги в чёрных джинсах. Откинул голову на край кровати и уставился в потолок.
— Я был обычным пацаном из Москвы, — начал он тихо. — Ничего особенного. Любил футбол, играл профессионально. Потом начал слушать рэп. Потом понял, что хочу делать свой. Никто не верил, что выйдет. А вышло.
— Почему ты начал употреблять?
Прямой вопрос. Глеб повернул голову, посмотрел на неё снизу вверх. В зелёных глазах мелькнула боль, но он не отвёл взгляд.
— Потому что я был молодой и тупой. Думал, что это часть образа. Что настоящий рэпер должен быть на грани. Что это придаёт глубины текстам. — Он криво усмехнулся. — Глубины. А в итоге — глубина шесть футов.
— Не смешно, — сказала Венера.
— А я и не смеюсь.
Она протянула руку и коснулась его плеча. Он был холодным — как всегда. Но не отстранился.
— Ты мог остановиться, — сказала она.
— Мог. — Он накрыл её руку своей. Пальцы длинные, тонкие, с остатками татуировок на костяшках. — Не остановился. Потому что думал, что я бессмертный. А оказалось — нет.
— Глеб...
— Не надо меня жалеть, — перебил он, но мягко. — Я сам выбрал эту дорогу. Я сам. Но сейчас... сейчас я здесь. С тобой. И это единственное, что не даёт мне сойти с ума от того, что я умер.
Венера сжала его пальцы. Холодные. Настоящие.
— Может быть, ты здесь, потому что тебе нужен был кто-то, кто увидит тебя не как Фараона, — сказала она медленно. — А как Глеба. Кто послушает не твои песни, а тебя самого.
Он не ответил. Только посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, от которого у неё защемило в груди.
— А ты? — спросил он наконец. — Почему ты меня видишь? Ты думала об этом?
Венера покачала головой.
— Я не знаю. Может быть, потому что я всегда была одна. Всегда. Даже когда вокруг люди — я одна. И ты... ты такой же. Один.
— Был один, — поправил Глеб. — Теперь нет.
Эти слова повисли в воздухе — простые, но тяжёлые, как камень.
— Ты не можешь обещать мне вечность, — тихо сказала Венера. — Ты же призрак.
— А я и не обещаю. — Он приподнялся на локтях, оказавшись почти вровень с её лицом. — Я просто говорю, что сейчас я здесь. И ты здесь. И пока это работает — я никуда не уйду.
Она смотрела в его зелёные глаза — живые, настоящие, невозможные — и понимала, что падает. Медленно. Неотвратимо. Как в сон, от которого не хочется просыпаться.
— Поцелуй меня, — вдруг сказала она.
Глеб замер.
— Венера...
— Я знаю, что ты холодный. Знаю, что ты мёртвый. Знаю, что это неправильно. — Её голос дрожал, но только чуть-чуть. — Но ты первый человек — или кто ты там, — который видит меня. По-настоящему. И я хочу...
Она не договорила.
Глеб наклонился и поцеловал её.
Медленно. Осторожно. Так, будто она могла разбиться.
Его губы были холодными — как осенний ветер, как первый лёд на лужах. Но внутри у Венеры всё горело. Она запустила пальцы в его светлые волосы, притянула ближе, чувствуя, как его рука скользит по её спине, прижимая к себе.
Он пах дымом и чем-то сладким. Тем самым, что она уловила в первый раз. И от этого запаха у неё кружилась голова.
Когда они отстранились, Глеб смотрел на неё так, будто увидел привидение. Что было иронично.
— Ты... — выдохнул он. — Ты чувствуешь меня. Я тебя чувствую. Как это возможно?
— Не знаю, — прошептала Венера. — И мне всё равно.
Он улыбнулся — светло, удивлённо, почти по-детски.
— Ты опасная, Венера.
— Я знаю.
— Ты можешь меня уничтожить.
— Я знаю.
— Но ты всё равно здесь.
— Я знаю, — повторила она и поцеловала его снова.
За окном темнело московское небо. Где-то внизу шумел двор, лаяли собаки, смеялись дети. А в комнате на седьмом этаже девушка целовала призрака, и ей было совершенно всё равно, что это ненормально.
Потому что нормальность никогда не была её лучшей чертой.